Глава 8

Авторская ремарка

Две недели назад

«ГЛЕБ АБЛАСОВ ОБВИНЯЕТСЯ В ПОКУШЕНИИ НА ЖИЗНЬ РОДНОГО БРАТА»

«ЖЕСТОКОЕ ИЗБИЕНИЕ ЛУЧШЕГО АДВОКАТА ГОРОДА ТАРАСА АБЛАСОВА»

«ТАРАС АБЛАСОВ ИЗБИТ ДО ПОЛУСМЕРТИ МЛАДШИМ БРАТОМ»

«ВОЗМУЩЕНИЯ ПРЕССЫ НЕ УМОЛКАЮТ…»

«АДВОКАТА ОБВИНЯЕМОГО ОТСТРАНЯЮТ ОТ ДЕЛА…»

«АДВОКАТ АБЛАСОВА-СТАРШЕГО ДОБИВАЕТСЯ СПРАВЕДЛИВОГО НАКАЗАНИЯ»

«В АПЕЛЛЯЦИИ ОТКАЗАНО!»

Я захлопываю ноутбук и, откинувшись на спинку кресла, сжимаю пальцами переносицу. Вот нахера я опять туда лезу?

Сука. Мигрень начинается. Так всегда, когда я копаюсь в своей голове.

Со стоном надавливаю пальцами на виски.

Уже месяц я на свободе, но мое тело и искаженный из-за амнезии разум находятся в том же напряжении. Мне не легче. Здесь. В просторном дорогом кабинете. В мягком кожаном кресле. В сшитом на заказ костюме. Я не могу к этому привыкнуть. Все чужое. Все это душит и причиняет мне дискомфорт.

Тяжелый вздох нарушает сгустившуюся тишину, и я откидываюсь на спинку кресла.

Прикрываю глаза и снова в тысячный раз прокручиваю в голове то, что я помню из своей далекой прошлой жизни. Немного родителей. Брата. Немного детства.

Кажется, что я и их не помню и все это какой-то надуманный мной бред. Но я держусь за это, потому что больше у меня ничего нет.

Я мог бы собраться и сорваться в город, где найду ответы, но что-то каждый раз останавливает меня.

Будто я не уверен, что мне нужно лезть туда, но в то же время я хочу вспомнить.

Хотя бы для того, чтобы понять, что мной двигало, когда я избил собственного брата. Но еще больше я хочу вспомнить, кто лишил меня памяти. Я хочу разобраться в том периоде своей жизни, который повлек за собой необратимые процессы.

Может быть, тогда я смогу начать дышать полной грудью и нормально спать по ночам.

Да, я мог бы послать все к черту и жить новой жизнью, в которой у меня есть все, абсолютно все, для нормального будущего. Связи. Деньги. Девушка, брак с которой сулит мне целую империю бизнеса.

Тот факт, что я ни хрена к ней не испытываю, никого из нас не волнует.

Это чисто фиктивный брак.

Данное мной обещание ее дяде, который помог мне выйти из тюрьмы человеком. Видимо, он увидел во мне что-то хорошее, раз решил отдать мне самое дорогое, что у него осталось. А я не смог отказать. Возможно, что-нибудь из этого и выйдет. Но пока я как бесчувственный кусок льда. Мертвец.

Правда, что-то не дает мне умереть окончательно.

Это что-то сидит во мне, как чертова заноза, и гниет, требуя, чтобы я вскрыл этот гнойник собственноручно.

Я не знаю, что это. Но когда думаю об этом, шрам, который я получил в ночь избиения в тюрьме, начинает зудеть как сука.

Стук в дверь вынуждает меня поднять голову и лениво приоткрыть один глаз.

– Я, блядь, ненавижу понедельники. – В кабинет заходит ворчливый Самир. У него подмышкой папка, а в руках два стакана кофе. – В понедельник люди превращаются в дикарей.

Он ставит на стол один стакан и падает на диван, который стоит у стены сбоку от моего стола.

– Хочешь рассказать мне про дикарей? – сухо бросаю я и, вымученно потерев лицо ладонями, подаюсь вперед за кофе.

Самир медленно отпивает свой кофе, хмурясь и разглядывая меня из-под бровей.

– Опять бессонная ночь?

Я не отвечаю, вместо этого делаю большой глоток горького кофе, надеясь, что это избавит меня от головной боли.

– Давай ближе к делу. – Я ставлю стакан на стол и снова откидываюсь в кресле, складывая руки в замок. – Ты принес мне какое-то дерьмо, раз явился в офисе в такую рань?

– Кто-то без настроения? – Самир скалится: – Неужели ты не рад меня видеть?

Я давлюсь невеселым смешком, пожимая плечом.

– Ты знаешь, я предпочитаю уединение.

– Ну, проблемам похуй на твои предпочтения.

Уголок моих губ невольно дергается.

– И какая же у нас проблема?

Вальяжно приподнявшись, Самир достает папку из подмышки и кидает ее мне на стол.

– А ты сам посмотри.

Вскинув бровь, я протягиваю руку, открываю папку и начинаю неспешно листать содержимое.

Спустя несколько минут Самир не выдерживает моего молчания.

– За дом, который мы планировали под снос, теперь взялась адвокатша. Выше дали распоряжение ее убрать.

– С каких пор я выполняю функцию решалы? – говорю я, не глядя на него, потому что взгляд цепляется за фото молодой женщины.

Я даже не понимаю, в какой момент теряюсь из-за нарастающего шума в ушах. Под кожей разгорается неконтролируемое зудящее чувство. Оно раздражает и одновременно сбивает с толку. И дело не в том, что эта женщина красивая.

Нет.

Тут что-то другое, из-за чего я не могу закрыть это фото, цепляясь за черты выразительного лица.

Даже не знаю, завладевала ли когда-нибудь женщина моим вниманием дольше, чем следовало, но почему-то ощущение, что удавалось это единицам. Эта женщина на фото в их числе.

И эти, блядь, губы.

Провожу пальцем по ее пухлым губам, будто пытаюсь почувствовать их мягкость, но тут же отдергиваю руку.

Тяжело сглатываю и быстро закрываю папку.

Тяжело дышу и смотрю в одну точку, чтобы восстановить дыхание, забывая о том, что я не один. Но если б только я мог контролировать то, что сейчас испытываю.

– Я просто решил, что тебе будет интересно добраться до нее прежде, чем ее уберут, – голос Самира проникает в меня словно сквозь вязкий туман.

Я хмурюсь и наконец переключаю внимание на друга.

Чертов лис поймал меня.

– И с чего ты решил, что я захочу до нее добраться?

– С того… – Он делает глоток кофе, нарочно действуя мне на нервы. – Что она жена твоего брата. Поправочка. Бывшая жена.

Я снова открываю папку и достаю фото, изучая женщину, смотрящую на меня большими серо-зелеными глазами. Рядом еще одно фото, на которое я запоздало обращаю внимание. После чего задумчиво интересуюсь:

– У нее есть ребенок?

– Да. Мальчик. Четыре года. Похож на тебя, не находишь?

Я бросаю резкий взгляд на Самира:

– К чему ты клонишь?

– К тому, что я немного увлекся и покопался в твоей семье.

Я сжимаю челюсти так сильно, что это причиняет мне боль.

– Какого хрена, Самир?

Он вскидывает ладонь.

– Тише-тише, брат. Я не хотел ничего плохого. Мне продолжать?

Вдох-выдох.

– Продолжай, – выдавливаю я.

– Я клоню к тому, что твой брат бесплоден.

Я тяжело сглатываю. Мои вены горят так, будто в них вливают гребаный кипяток. Горло также горит, когда я спрашиваю:

– Хочешь сказать, что это мой ребенок?

– Я не знаю. Но согласись, мальчишка похож на тебя и твоего брата. А так как я выяснил, что твой брат бесплоден… У тебя была связь с его женой?

– Я не помню, – рычу, заводясь еще больше. – Я вижу ее впервые на этом фото!

– Я верю тебе, – он снова пытается остудить мой пыл.

–Ты говорил об этом еще кому-нибудь?

– Пока нет…

– И не скажешь, – припечатываю я.

Самир качает головой, разводя руками:

– Ты же знаешь, как все устроено, Глеб.

Знаю. Поэтому и не хочу, чтобы это дошло до Авторитета.

– Я решу проблему, – сжимаю подлокотники кресла. – Тихо. Без лишней шумихи. Но я прошу тебя не втягивать мое прошлое в наши дела. Я пока не уверен, что хочу соединять эти части моей жизни.

Самир закидывает ногу на ногу, с минуту изучая меня и размышляя над чем-то, прежде чем выдает:

– Если ты это сделаешь тихо, мне и не придется.

Повисает напряженная пауза. Мы смотрим друг на друга. Я скрежещу зубами, пытаясь казаться равнодушным. Но о чем я, блядь?

– Что ты задумал? – интересуется Самир.

И я говорю ему, только потому что доверяю.

– Ты же знаешь, я хочу вспомнить все, чтобы выяснить, кто хотел устранить меня.

Он проводит пальцами по подбородку и, понимающе кивнув, поднимается с места.

– Что ж. Я в долгу перед тобой. Надеюсь, что не пожалею, вацок (с аварского брат, друг – прим. авт.).

***

Я останавливаюсь перед перекошенной калиткой дома, который смутно мелькал в моих детских воспоминаниях. Но сейчас он выглядит иначе. Мрачный. Одинокий. Заброшенный и, судя по высокой траве, никому не нужный. Заколоченные окна с разбитыми стеклами, обветшалая крыша и потрескавшаяся краска на дереве. Единственное, что осталось неизменным, так это клумба с алыми тюльпанами у крыльца.

Я жду, что в груди что-то откликнется, оживет или хотя бы пошевелится. Но ни черта не происходит. Мои чувства остаются стерильными. Я размышляю над тем, чтобы зайти внутрь, может быть, там еще что-то осталось, что всколыхнет мою память, но что-то останавливает меня. Будто в этом доме не осталось ничего хорошего… Тем более без нее.

О смерти матери я узнал еще в первые дни после выхода из тюрьмы. Вот только выяснить место ее захоронения и навестить так и не набрался сил. Не думаю, что ее бы это обрадовало. Но в итоге я все-таки решился и приехал, только не на кладбище, а в родительский дом. Пускай и вернулся я совершенно из-за другого человека.

Но я должен хотя бы извиниться перед матерью. Закрыть этот гештальт.

Я уже собираюсь развернуться и уйти, как меня окликают:

– Что вы хотели?

Я поворачиваюсь на тонкий женский голос, замечая на крыльце соседнего дома худосочную женщину, кутающуюся в шаль.

– Да так, приехал навестить знакомую.

Женщина чертыхается, спускаясь со ступеней и громко бормоча:

– Так эт самое… умерла хозяйка-то. Года два уж как. Одинокая была. – Она подходит ближе к забору, поправляя на горбатой переносице очки. – Мы только купили дом, как спустя неделю уже всей деревней хоронили ее. Ну а что поделаешь, не бросать же. Вот все скинулись и проводы устроили. Никого у бедняги не осталось. Мы-то не местные, а другие поговаривали, что тяжелая судьба у нее была. Сначала мужа похоронила, потом сын в тюрьме сгнил, а другой инвалидом остался на всю жизнь. А вы кем ей приходитесь-то, молодой человек?

Я тяжело сглатываю, прижимая ладонь к груди, где проходит шрам, который снова начинает зудеть и мне приходится потереть его, чтобы избавиться от дискомфорта.

– Никем. – Мой голос грубый и хриплый, но я прочищаю горло и добавляю: – Спасибо вам.

Я разворачиваюсь и, немного помедлив, все же направляюсь к машине, но снова останавливаюсь и оборачиваюсь, глядя на женщину, которая стоит на том же месте у забора и смотрит мне вслед.

– А на каком кладбище ее похоронили?

И спустя двадцать минут я уже стою у надгробия матери и вдыхаю запах влажной после дождя земли. Что-то тяжелое шевелится под ребрами, пока я стою и смотрю на фото женщины, ю выгравированное на граните. Такой я ее и помню.

Я присаживаюсь на колени и провожу ладонью по холодному камню, убирая с ее лица грязную паутину.

Глубокая черная дыра в груди становится больше.

– Это все моя вина, – хрипло шепчу я, глядя в неподвижные глаза матери на камне. – Ты прости меня, мам. Прости за все. За брата. За то, что оставил тебя. Прости, что принес тебе боль. Я знаю, ты любила его больше меня. – Я отворачиваюсь, держа руку на камне. – И прости, что забыл купить твои любимые цветы. Алые тюльпаны. Странно, что я помню, да? – Я давлюсь удушливым смешком. – Они все так же растут у нашего дома, но я не стал их трогать. Ты не любила сорванные цветы. Это я тоже помню. Если честно, сейчас мне чертовски больно, – повторяю с горьким смешком. – Я почти все забыл, но помню, кого и что ты любила, мам. И меня нет в этом списке.

Я резко поднимаюсь на ноги, борясь с горячей эмоцией, подбирающейся жжением к горлу.

– Прости, что так долго не приходил, – выдыхаю сдавленно и, проводя по верхней части надгробия, заставляю себя уйти.

По дороге к машине я вдыхаю и выдыхаю лесной воздух, наплевав на грязь под ногами.

Мне не легче.

С каждым новым вдохом эта гребаная черная дыра в груди поглощает меня. Я не уверен, что мне стоит в таком состоянии ехать в клинику, но к черту все. Я покончу со всем сегодня и больше никогда не вернусь в этот город.

Мне требуется еще как минимум час, чтобы добраться до центра реабилитации. Конечно же с деньгами моего брата он находится в лучшем месте города. У него есть собственный опекун и ВИП-палата, которая за последние годы стала для него домом.

– Добрый день. – Передо мной появляется улыбающийся администратор. – Вы по записи?

Я моргаю и надавливаю пальцами на веки, прежде чем выхожу из ступора и понимаю, что уже зашел на территорию центра.

– Да, простите. Я пришел увидеть своего давнего знакомого Тараса Абласова. Вот, держите. – Я протягиваю разрешение на посещение, которое Самир мне сделал на другое имя. Медсестра быстро пробегает взглядом по бумаге, потом кивает и возвращает документ мне. – Хорошо, он как раз в хорошем расположении духа. Вам нужно пройти прямо по коридору, а потом налево, там увидите дверь во внутренний двор, они сейчас на прогулке.

Я лишь киваю, бросая сухое:

– Спасибо.

Пульс гулко отдается в ушах, пока я двигаюсь по внутреннему коридору, расстегивая верхние пуговицы рубашки. Душно.

Я мельком замечаю территорию бассейна, в котором проводят ЛФК для пожилых людей, в другом помещении с панорамными окнами проходит мастер-класс по рисованию, я также прохожу гостиную с библиотекой и шахматами, задерживая взгляд на мужчине, у которого так сильно трясется рука, что пока он ставит фигурку на доску, то он роняет остальные.

Я стискиваю челюсти до боли и сглатываю, наконец вырываясь на свежий воздух.

Я останавливаюсь и прикрываю глаза, делая успокаивающую дыхательную гимнастику, после чего нахожу в себе силы двигаться дальше.

Спускаюсь по ступеням и следую в парк, глядя по сторонам в поисках брата. И когда я вижу знакомое лицо, то замираю на месте, чувствуя, как ноги врастают в землю из-за тяжести, свалившейся на плечи. Эта тяжесть оплетает все мои органы и мешает дышать.

Я вижу Тараса в инвалидом кресле, его голова чуть завалена на бок, а медсестра вытирает ему стекающую слюну, рассказывая что-то веселое, судя по ее улыбке.

Это зрелище так поражает меня, что я ощущаю, как потеет спина, к которой липнет рубашка. Потому что то, что я вижу… я создал собственными руками. В висках внезапно появляется острая резь, и я зажмуриваюсь, проглатывая болезненный стон. Перед глазами все темнеет, но я вижу мелькающие кулаки, кровь и слышу хруст костей.

Я прихожу в себя от гортанных воплей и мычания. Мне требуется несколько секунд, чтобы сфокусировать взгляд и увидеть Тараса, лицо которого искажено паникой. И тут я окончательно осознаю реальность, которую создал. Он трясет головой, издавая громкие неразборчивые звуки и тыча в меня пальцем. Его лицо краснеет, когда брат надрывается от криков при виде меня.

В груди все сдавливает, и я начинаю задыхаться.

Передо мной появляется медсестра, но я не вижу и не слышу ее из-за гула в ушах. Я все еще смотрю на брата, который дергается и начинает изворачиваться в кресле.

– Вы слышите меня?! – наконец женский крик врывается в мой разум. – Убирайтесь отсюда! Вы пугаете его! Охрана… охрана, выведите этого человека…

Я отпихиваю ее руки от себя и точно пьяный отшатываюсь назад, не в силах сказать или сделать еще что-либо. Я встряхиваю головой и вжимаю основания ладоней в глаза, которые жжет от подступивших слез.

– С-с-сука-а… – рычу я, задыхаясь и пятясь назад, пока не врезаюсь в кого-то.

В мою сторону снова летят проклятья, и, развернувшись, я направляюсь на выход, расталкивая на пути персонал.

Я даже не понимаю, как добираюсь до машины и сажусь за руль, принимаясь молотить по нему кулаками и кричать, лишь бы избавиться от образа перепуганного и мычащего брата в инвалидном кресле.

***

Возвращаюсь в отель в каком-то тумане. Даже не соображаю, как добираюсь до номера. Я тупо вваливаюсь в квартиру, на ходу срывая пуговицы удушающей рубашки. Не могу, блядь…

Достав телефон из кармана брюк, цепляюсь за время на экране и напоминаю себе, что мои встречи на сегодня не окончены. Но прежде, чем поеду в последнее место, я должен перевести дыхание. Встреча с братом просто вынесла меня. Я до сих пор вижу его скрюченное тело и испуганные глаза, которые узнали меня.

Блядь. Хватаюсь за голову и сжимаю в кулаках волосы. Хватит, хватит, черт возьми.

С ноги распахиваю дверь и захожу в ванную, по пути избавляясь от остатков одежды. Меня тошнит. От самого себя и своих мыслей, которые травят меня. Суки! Хлопнув по крану, встаю под холодный поток воды и, задержав дыхание, чувствую, как мое тело трясет. Не от холода. А от ярости. Я и есть причина этой ярости. И отсутствие гребаной памяти.

Почему?! Почему я, блядь, сделал это с ним!!!

Нет.

Не думать. Не думать об этом.

Я зажмуриваюсь от первого спазма головной боли. Черт. Началось.

Прерывисто дыша, я прислоняюсь лбом к холодному кафелю и абстрагируюсь от реальности, сосредотачиваясь только на ощущениях тела.

Дрожь.

Боль.

Злость.

В каждой чертовой клетке.

Я выкручиваю кран в сторону горячей воды и, опершись руками о стену, выдерживаю острый перепад температуры, чувствуя, как от жара начинает кружиться голова. Но я надеюсь, что это хоть немного приведет меня в чувство.

Пар клубится, и я практически им задыхаюсь, пока не выключаю душ тяжелым ударом кулака.

Еще несколько долгих минут так и стою, вдыхая и выдыхая тяжелый влажный воздух. А потом, обернув полотенце вокруг бедер, в развалку выхожу из ванной комнаты, не удосужившись вытереться насухо. Капли воды стекают на лицо, скользят по плечам, спине и рукам. Но мне плевать. Я сажусь в мягкое кресло и, откинувшись затылком на спинку, прикрываю глаза.

В моей крови больше нет бурлящих эмоций. В голове пустота. Ярость выжгла все. Даже боль.

Но мне еще требуется это уединение с самим собой. Я должен взять себя в руки и двигаться дальше.

Тяжело дыша, я хлопаю ладонью по груди и сжимаю уродливый шрам, царапая кожу ногтями. Он всегда зудит, когда я чувствую себя на грани. Будто хочет мне что-то сказать, но молчит, падла.

Спустя двадцать минут медитации я все же заставляю себя подняться с кресла. Я должен увидеть ее. А если буду так тянуть время, то мой план полетит к чертям. Поэтому я заставляю себя надеть спортивный костюм и наконец облегченно выдыхаю. Комфортно. Эта одежда не душит. Мне нравится. Надо бы сменить гардероб.

С этой мыслью я захлопываю дверь в номер и, спустившись на парковку, запрыгиваю в тачку. В навигатор вбиваю адрес, который также прислал мне Самир. Детский сад «Солнышко». И я должен приехать туда раньше, чем она придет забирать сына. Не знаю, почему я выбрал тактику наблюдения со стороны, но что-то мне подсказывает, что идти с ней на встречу лоб в лоб не самое лучшее решение.

Припарковавшись напротив детского учреждения, а точнее игровой площадки, я выхожу из машины и, подперев квадратный багажник машины, складываю на груди руки, принимаясь наблюдать за толпой маленьких людоедов. Иначе не могу их назвать, видя, как бедный воспитатель разрывается между ними.

Я пытаюсь найти парнишку, который является сыном той женщины с фото, но не выходит. Это, черт возьми, похоже на кишащий муравейник. В какой-то момент я задумываюсь, мог ли этот ребенок действительно быть моим сыном… Я не знаю. Самир, конечно, сунул нос не в свое дело, но я не могу быть уверенным, что сын Елены имеет ко мне какое-либо отношение. Я, блядь, даже не чувствую ничего, глядя на бегающую ребятню. Хотел ли я тогда ребенка? В прошлой жизни. Которую ни черта не помню. Хер знает, но, уже будучи в разумном состоянии сейчас, я ни разу не задумывался об отцовстве.

Наверное, я не создан для этого. Но если выяснится, что Самир прав, не останусь в стороне. Как минимум предложу помощь, а там… да черт знает, что там дальше.

Взъерошиваю копну волос и шумно выпускаю из груди воздух, немного раздражаясь от того, что не знаю, как будет лучше. Причем для всех.

Не думаю, что моей прошлой жизни есть место в настоящем. В конце концов, я помолвлен с племянницей Авторитета, а он напрямую мне сказал, что настроен на мою плодотворную работу как в бизнесе, так и в строгании наследников.

А потом я вижу ее, и все мои мысли сгорают заживо.

Женщина, которая не выходит из моей головы с того самого момента, как я увидел ее фото, сейчас приближается к детской площадке, маняще покачивая округлыми бедрами, обтянутыми джинсами.

Эти, блядь, бедра…

Я надавливаю пальцами на глаза, а потом несколько раз провожу ладонью по лицу и только после снова смотрю на Лену.

Она улыбается, раскрывая объятия для мальчишки, бегущего к ней с радостными криками. И эта улыбка топит лед в моей груди после тяжелого дня.

Лена поднимает ребенка на руки и целует его, прежде чем тот сам выбирается из ее объятий и бежит обратно в толпу ребятни. Такой активный… и беззаботный. Я даже завидую ему. Если и можно охарактеризовать слово жизнь, то этот парень определенно сочетает в себе все ее качества.

Тяжелый вздох вздымает мою грудь, и я снова смотрю на Лену, которая выпрямляется и убирает с лица густые волосы, развевающиеся на ветру, ведя какой-то диалог с воспитателем.

Но все, что я могу делать, это смотреть на ее лицо, которое сейчас, в отличие от фото, сияет живыми эмоциями, и на ее полные губы, накрашенные цветом спелой вишни.

У меня вновь возникает неконтролируемое желание прикоснуться к ним и узнать, насколько мягкими и податливыми они могут быть, но я душу эту глупость в кулаке. Что вообще за чертовщина? Я не помню ни одной девушки, при виде которой я так жаждал бы поцелуя. Я не целовал даже свою симпатичную невесту. Вообще никого. До того, как узнал о Лене, мне казалось, что во мне вообще не заложена потребность прикасаться или целовать кого-то.

Помню, как однажды Авторитет подогнал мне в благодарность девочек, чтобы сбросить напряжение и я не был инициатором какого-либо контакта. Мне не понравилось ощущать их на своей коже. Я до сих пор не могу забыть то странное чувство, вызванное их близостью…

Лена поворачивается в мою сторону, и на жалкое мгновение, мне кажется, что наши взгляды встречаются, но потом она отворачивается, будто и нет меня здесь. Невидимый я для нее. И совершенно не важный.

Может, действительно меня нет и не было в ее жизни? Но от этой мысли мое дыхание какого-то черта сбивается, и на меня накатывает волна раздражения из-за реакции собственного тела.

Наверное, поэтому я не решаюсь сократить расстояние, чтобы пригласить ее в какой-нибудь уютный ресторан на ужин, где мог бы обо всем расспросить и узнать то, что мне нужно. А еще потому, что внутри срабатывает какая-то чуйка, что ничем хорошим это не закончится.

Кто знает. Не попробую – не узнаю.

Но стоит ли пробовать, тоже хер его знает. Ворошить то, что снова изменит меня. И в какую сторону?

Покачав головой, я ударяюсь затылком о крышу машины и выдыхаю сдавливающий легкие воздух.

Не день, а сука какая-то.

И, так и не набравшись смелости подойти к ней, я уехал. Но через несколько дней снова вернулся с единственной целью – добраться до этой женщины любым путем. И вопреки всему.

И вот она здесь. В моей машине. Молчаливая тень после секса, которого не должно было случиться. Но мой контроль исчез за жалкую долю секунды, когда ее губы коснулись моих…

Руль скрипит под моими кулаками, вырывая меня из мыслей. Я делаю глубокий вдох и бросаю взгляд в зеркало заднего вида. Ничего не изменилось. Лена по-прежнему игнорирует мое присутствие. И какого-то черта я позволяю этому задеть меня.

В груди полнейший хаос, и он усиливается, когда я понимаю, что мы подъезжаем к ее дому. Потому, блядь, я даже не знаю, что ей сказать. И как вообще повести себя с ней. Было куда проще, когда она пыталась укусить меня. Я в смятении, когда паркуюсь возле ее парадной. Проходит долгая секунда, прежде чем я ловлю на себе ее затравленный взгляд, а потом слышу безэмоциональный голос:

– Я соврала тебе, Глеб. Это твой ребенок. Его зовут Миша. И он очень славный парень, – произносит она холодно, глядя на меня пустым взглядом. – Но прежде, чем ты примешь какое-либо решение, подумай хорошо. Подумай, нужна ли тебе женщина и ребенок, о которых ты забыл. Подумай, готов ли ты к ответственности. Потому что, если ты сомневаешься, просто уезжай. По-крайней мере, для Миши мир останется прежним и твое короткое присутствие никак не травмирует его. Но если ты решишь, что мы нужны тебе… Или он нужен тебе. Я не буду препятствовать вашему дальнейшему общению.

Лена замолкает, и ее глаза начинают блестеть, но она скрывает свои эмоции, повторяя почти агрессивно:

– Только не играй с нами. Я сказала тебе сейчас это не потому, что хочу что-то получить, а потому что не хочу врать. Я бы не простила себе этой лжи. Так что, если мои слова никак не тронули тебя, просто исчезни и забудь о том, что у тебя есть сын, как когда-то ты забыл и обо мне.

С этими словами Лена распахивает дверь и вырывается из машины, будто ей тошно находиться со мной в одном пространстве. А я так и продолжаю сидеть, сжимая руль до треска и глядя в зеркало заднего вида, в ту самую точку, где сидела она…