Глава 10

– Анна Павловна, добрый день.

– Ой, Санечка, Леночка Викторовна звонит, – слышу приглушенный крик, будто трубку прикрыли ладонью, а потом голос моей клиентки становится более отчетливым. – Привет вам от него. – Анна Павловна вздыхает, будто садится. – Что-то случилось? Али просто заскучали по нам?

Я улыбаюсь, прижимая телефон плечом к уху и паркуясь возле дома.

– Хотела узнать, как ваши дела. Все ли нравится?

Сдув прядь с лица, глушу мотор и перехватываю телефон поудобней.

– Все, милая моя! Все нам нравится! Дом крепкой, хороший. Лес, речка рядом. Сашка мой то на охоту, то на рыбалку. До кучи пса себе завел, теперь нянчится с ним, как с ребенком. Прямо ожил мой дед на глазах! Я тоже тут огородец завела, да кур. В общем, все при делах. – Женщина охает в трубку, будто выдыхает эмоции. Даже голос немного сдавленно звучит, когда она продолжает: – Спасибо вам, Елена Викторовна. Если б не вы, кто знает, что с нами бы сделалось. А так и дом есть, и денежкой не обидели. На них мы баньку с курятником и строим, Сашке моему даже на лодку хватило.

Моя улыбка сходит на нет, и я хмурюсь, медленно вынимая ключ из замка зажигания.

– О каких деньгах вы говорите?

– Так это самое… Главный их… как его, хоспади, забыла… Сашик, как того молодого человека звали-то? – Я слышу какую-то возню на другом конце трубки, а потом Анна Павловна чертыхается. – Тю! Точно. Глеб Александрович. Тот самый, который с адвокатом приходил, помните? Так вот он сказал, что положена еще денежная компенсация. Сашка сначала спорить начал, знаете ведь этого упрямца, а когда узнал, что это вы выбили для нас такие условия, так и брыкаться перестал.

Я задумчиво угукаю, замешкавшись с ответом. Ни черта не понимаю. В договоре не было ни слова о денежной компенсации. И вообще… когда он приезжал? Сердце предательски спотыкается от этой мысли. Да и какой смысл Глебу было возвращаться, если с его адвокатом мы оформили сделку еще две недели назад?

– А Глеб Александрович лично приезжал?

– Ну да… Он даже помог нам последние вещи перевезти. – И тут мое сердце сжимается. – А что случилось-то? Не положено было денег, да? Напутали что-то?

– Нет, нет, нет, – спешу успокоить ее, а у самой уже в горле начинает покалывать от обиды. – Все нормально, Анна Павловна. Просто… просто хотела убедиться, все ли договоренности были соблюдены.

– За нас не волнуйся, дочка. Жаловаться нам не на что. Разве что только благодарить Господа Бога за то, что привел нас к вам.

Я хочу спросить, когда Глеб приезжал, что говорил… или, быть может, что-то передавал мне, но изо рта не выходит ни единого звука. Блок какой-то в горле. Я понимаю, что все мои колючие эмоции, которые я сейчас испытываю – глупость, он ведь ничего не обещал, а я все предельно ясно ему сказала. А чего я ждала? Что он вернется и примет совершенно чужого для него ребенка?

Качаю головой, вытирая с щеки упавшую с ресниц слезу. Теперь мы оба чужие для Глеба. Что Миша. Что я. И чем раньше я приму это, тем проще будет жить дальше.

Проще…

Тяжелый вздох. Анна Павловна что-то тараторит на том конце трубки, но и ее я уже не слушаю. В конце концов, я завершаю разговор со словами, что это моя работа и, пожелав всего доброго, кладу трубку.

Меня обуревают эмоции, но внешне я остаюсь пустой оболочкой.

У меня даже нет сил, чтобы пошевелиться, когда под кожей все искрит от боли и обиды.

Он был в городе.

А я ждала, как дура, что вот-вот все изменится. Что он позвонит, напишет или просто приедет к моему дому, как уже приезжал однажды.

Самое больное то, что я даже не могу найти ему оправдание. Глеб знает мой номер телефона, адрес… просто он не захотел ими воспользоваться.

Не нужно ему это, Лена.

Очнись ты уже, наконец!

Раздраженно откидываюсь на спинку сиденья и так и сижу, глядя в никуда.

Я думала… Закусываю нижнюю губу. Думала, что с ним что-то случилось… или у него были неотложные дела, или он просто потерял свой чертов телефон, но сегодня моя неуместная наивность развалилась вокруг меня, точно стены замка, которые не выдержал наступления.

Я ведь все понимаю и понимала, но это не остановило меня от глупых надежд, что пустили ростки в груди, несмотря ни на что.

Разозлившись на себя, я распахиваю дверь машины и выхожу из нее, закидывая на плечо сумку.

Затем открываю багажник и вынимаю пакеты с продуктами, свободной рукой тянусь к багажнику, чтобы захлопнуть его, но вдруг замираю, не сразу понимая, что происходит.

Я просто слышу этот глубокий низкий голос, и внутри все обрывается…

– Я хочу познакомиться с ним.

Пальцы ослабевают, и я роняю пакеты с продуктами на землю, рассыпавшиеся яблоки эхом отдаются в ушах. Тело каменеет, а сердце замедляется, но только для того, чтобы начать стучать под ребрами в разы сильнее.

Может, у меня галлюцинация?

Поворачиваюсь в каком-то неверии, и у меня перехватывает дыхание.

Если это и галлюцинация, то очень реальная.

Глеб стоит передо мной, вместо строго костюма на нем обычная футболка и светлые джинсы, темные волосы сегодня в беспорядке, длинная челка падает на глаза, и это делает его немного похожим на… моего Глеба. И это же причиняет боль, пока я сгораю под взглядом глубоких карих глаз.

– Так что скажешь? – как ни в чем не бывало напоминает он о том, что так и не получил от меня ответа.

– Что я скажу? – шепчу я, сбитая с толку, а потом, встряхнув головой, отказываюсь вообще вести этот нелогичный диалог и присаживаюсь, чтобы собрать продукты.

Но Глеб тоже присаживается на корточки, предлагая свою помощь.

– Долго ты обдумывал все, – пускаю шпильку, злясь на него и на себя.

– Ты просила хорошо подумать, – его голос спокоен, и это злит еще больше.

Глеб помогает мне собрать продукты обратно в пакет, которые, между прочим, я рассыпала из-за него. Я быстро заканчиваю и, схватив пакет, поднимаюсь, чтобы закрыть багажник, но замираю, когда ловлю на шее горячее дыхание.

– Я соскучился, – его чувственный шепот разливается теплом под кожей, и я проклинаю свое тело, которое принимает его без всяких «прости, что не позвонил».

Глеб приближается вплотную, и его твердые мышцы так идеально вжимаются в мои мягкие изгибы, что мне хочется плакать от абсурдности всей ситуации.

Он касается губами места между плечом и шеей, и мои колени подкашиваются, но упасть мне не дает сильная рука, которая обвилась вокруг талии, второй Глеб забирает из моих пальцев пакет. Я стискиваю зубы, пытаясь не застонать от боли, которая всколыхнулась в груди от такой близости.

– Я не знаю, что это, Лен, но меня тянет к тебе. Черт возьми… я больше не могу держать эту гребаную дистанцию. Я пытался… но я, блядь, не могу. Хочу чувствовать твой запах, нежность твоей кожи и как сбивается твое дыхание от моих прикосновений.

Я пытаюсь понять смысл его слов, но мозг растекается от прикосновения его горячих губ к моей коже. Он не целует. Просто водит ими, но этого достаточно, чтобы голова пошла кругом.

– Есть не могу, спать не могу, – хрипит он и зарывается носом в мои волосы. Боже, дай мне сил… – Крышу рвет от одной только мысли о тебе, Лен.

Его ладонь скользит на живот, и я втягиваю носом воздух, напрягаясь каждой клеточкой тела.

– Не молчи, Лен. – Глеб царапает пальцами по животу, и внизу все сводит от тупой боли, я больше не могу…

Резким движением выворачиваюсь из его удушливых объятий и отбрасываю от себя его руку, затем захлопываю багажник и поворачиваюсь к Глебу. Я знаю. Мое лицо красное. Этот жар повсюду. Он душит меня, даже когда я не чувствую на себе его сильных рук.

Но я не готова выезжать на одной похоти. Слишком много у меня к нему чувств, чтобы подпускать его к себе, а потом с легкостью выпускать. И я горжусь собой, когда вопреки хаосу в груди мой голос звучит хладнокровно:

– Мне нечего сказать тебе по поводу нас, Глеб. Но я сдержу свое слово. Если ты хочешь познакомиться с сыном, я не против. Позвони, и мы договоримся о встрече.

Я тянусь, чтобы забрать пакеты из рук Глеба, но он отводит руку в сторону, заставляя меня посмотреть на него.

– Я здесь. Давай договоримся сейчас.

Я смотрю на него исподлобья. Мое дыхание тяжелое. Опускаю голову и издаю удушливый смешок, прежде чем снова поднимаю взгляд на Глеба.

– У тебя всегда все так просто, да?

Молчит, хмуро разглядывая меня в ответ.

Я вскидываю руки, повышая голос:

– Да я даже не подготовила Мишу к вашей встрече! Как ты себе это представляешь? Я ушла в магазин, а вернулась с папой? Это так не работает, Глеб. Да я сама не готова. Я вообще не ждала тебя, ясно? Месяц. Тебя не было целый месяц. Я уже и не надеялась, что увижу тебя снова. О каком доверии мы вообще можем говорить? Я познакомлю вас, а завтра ты опять исчезнешь. – Я качаю головой. – Не знаю, Глеб. Это все сложно. И я боюсь, что ты снова причинишь нам боль.

– Ну а что ты предлагаешь? Чтобы я наобещал золотые горы? Я сам, блядь, не знаю, что из этого выйдет. – Глеб тоже теряет терпение, нависая надо мной грозовой тучей. – Да. Сначала я решил, что будет лучше оставить эту идею со знакомством… Уехать и не возвращаться в этот проклятый город. И я, черт возьми, попытался, но как видишь – не вышло. Я здесь. И хочу попробовать.

Мы так и стоим, играя в гляделки.

Я – ведя внутреннюю борьбу против разума и сердца, он… да черт знает, что в его голове.

– Итак, – я сдаюсь первая, – значит, ты решил, что хочешь познакомиться.

– Да. Значит. Я так решил, – подражает он моему тону.

– Что ж, надеюсь, я не пожалею об этом.

С этими словами я разворачиваюсь и иду к парадной, не дожидаясь дальнейших действий Глеба.

Но судя по приглушенным шагам, он следует за мной.

Когда нажимаю кнопку вызова на лифте, я чувствую, как его теплое дыхание колышет мои волосы, но с абсолютной холодностью игнорирую тот факт, что Глеб греет мою спину теплом своего тела даже на расстоянии.

По-крайней мере, снаружи мне очень даже удается держать маску, вот только внутри все органы сходят с ума. Особенно, когда мы заходим в кабину лифта и пространство вокруг съедает тропический аромат его парфюма.

Я так остро реагирую на его близость, что совершенно забываю понервничать перед их с Мишей знакомством.

На самом деле, я слишком спокойна для такого события. Наверное, потому что Глеб, как и всегда, врывается в мою жизнь порывом сумасшедшего ветра. У меня просто напросто нет времени накручивать себя.

Может быть, это и к лучшему. Кто знает, что бы я там надумала и что решила.

Даже если Глеб станет для Миши воскресным папой, думаю, это не так уж и плохо. В конце концов, ему не хватает мужской руки в воспитании.

Я останавливаюсь перед дверью в квартиру и поворачиваюсь к Глебу.

– Просто имей в виду, Миша с характером. Никаких признаний в лоб. Ему нужно будет время, чтобы принять тебя хотя бы в круг знакомых.

Глеб выгибает бровь, легкомысленно пожимая плечом.

– Ладно.

Ладно. Господи. Я готова рассмеяться от его спокойствия и абсурдности всей ситуации.

Я прочищаю горло и добавляю поучительным тоном:

– Я серьезно, не думай, что все будет просто.

– Я и не думаю.

Закусив изнутри нижнюю губу, я все же задумываюсь, стоит ли впускать его на такую личную территорию. Но даже если я передумаю, то судя по тому, как Глеб решителен в каждом своем движении, у меня уже не получится дать заднюю.

– Знаешь, в одном ты остался прежний.

Глеб, держащий мои пакеты и терпеливо ожидающий, когда я открою дверь, дергает уголком губ.

– И в чем же?

– Ты все такой же упертый.

После короткой паузы Глеб бормочет:

– Может, это не так уж и плохо.

– Может быть.

Я открываю дверь и жестом пропускаю его вперед.

– Заходи.

– Ой, Елена Викторовна, наконец-то вы пришли, – я слышу запыхавшийся голос нянечки, – Мишута сегодня совсем… – Она останавливается на полуслове, увидев меня в компании мужчины. – Совсем… без настроения. Добрый вечер… ох… – Она оступается на игрушке и неловко заправляет волосы за уши, при этом глядя исключительно на Глеба. – Извините, я не знала, что вы… не одна…

Я едва ли не закатываю глаза. Он на всех женщин так действует?

– Татьяна Михайловна, спасибо, вы можете идти.

– Да, да… Хорошо. Э-эм… Я приготовила ужин, он в духовке, вот только Миша отказался трапезничать совсем.

– Спасибо. Я решу эту проблему, – я благодарю женщину теплой улыбкой, но она исчезает, когда я перевожу взгляд на молчаливого Глеба. – Отнеси, пожалуйста, пакеты на кухню. По коридору налево. И подожди меня там. А вам хороших выходных, Татьяна Михайловна.

Я прощаюсь с нянечкой, скидываю пиджак на вешалку и, быстро сполоснув руки в ванной, иду к своему сыну, который, видимо, действительно без настроения, потому что даже не спешит меня встречать. Тревожный звоночек.

Я нахожу Мишу в детской. Он сидит на полу и безынициативно играет машинкой. Будто ему наскучила вся эта жизнь. Он даже не реагирует на мое появление, когда я наклоняюсь и целую его в макушку.

– Привет, родной. Извини…

– Ты обещала, что сегодня забелешь меня из садика, – бубнит он себе под нос, не прекращая возить машинку взад-вперед. – А еще обещала, что пойдем в веселый голодок.

На меня не смотрит.

Обиделся.

Но я пытаюсь разрядить обстановку.

– Разве вы не ходили гулять в детский центр с Татьяной Михайловной?

Сын вскидывает на меня нахмуренный взгляд.

– Я хотел с тобой! Мама, неужели ты не понимаешь? – Он сотрясает руками воздух, прежде чем снова нахохлиться и отвернуться от меня.

Я вздыхаю и присаживаюсь рядом на пол.

– Мне очень жаль, Миша. Но я была вынуждена задержаться на работе.

Я провожу пальцами по его густым волосам, но Миша уворачивается от моей ласки, бурча себе под нос:

– Ты всегда лаботаешь. Всех забилают мамы и папы, и я тоже так хочу.

Он обиженно складывает на груди руки и шмыгает носом.

– Хочешь, я возьму себе завтра выходной, и мы проведем весь день вместе?

Миша молча пыхтит. А я не знаю, как ему объяснить вещи, которые он просто-напросто не сможет понять в таком возрасте. Но, вытерев рукавом кофты нос, Миша все-таки поворачивается ко мне.

– Обещаешь?

Я улыбаюсь и треплю его по макушке.

– Обещаю.

Прерывисто втянув в себя воздух, Миша неуклюже поднимается и бросается ко мне на шею.

– Я скучал по тебе.

– Я тоже скучала по тебе, ангел мой. – Я прижимаю сына к себе и вдыхаю его теплый аромат, прогоняя тоску, наполняющую меня весь день. – Я купила твой любимый торт, – шепчу сквозь ком в горле, – не хочешь поделиться кусочком с нашим гостем?

Миша отстраняется и, дернув носиком, смотрит на меня, удивленно хлопая слипшимися от слез ресничками.

– С каким гостем?

Я натягиваю улыбку, надеясь, что она поможет мне хоть немного затмить чувство вины перед сыном. На самом деле, его чувства и эмоции мне очень понятны, и я разделяю их, жаль, что этого недостаточно.

– Вставай и узнаешь.

Миша слишком любопытный ребенок, чтобы продолжать обижаться, поэтому, вытерев слезы с лица, он поднимается на ноги и, не дожидаясь меня, топает из комнаты. Я настигаю его в гостиной. Миша осматривает комнату в поисках обещанного гостя, но, не обнаружив никого, поворачивается ко мне с недоуменным выражением лица:

– И где гости?

Я киваю в сторону.

– На кухне.

Миша тут же разворачивается и меняет направление.

Мы заходим на кухню ровно в тот момент, когда Глеб рассматривает одно из фото на моем холодильнике.

– Мама, кто это? – Миша первый выдает наше появление, и Глеб оборачивается. Его взгляд сначала встречается с моим, а потом медленно соскальзывает на Мишу.

Мое сердце сжимается, потому что, если честно, я перестала представлять их возможную встречу, когда узнала о смерти Глеба.

Я перевожу дыхание и стараюсь, чтобы мой голос звучал ровно:

– Это твой… новый друг.

Миша шмыгает и вытирает нос рукавом кофты, глядя на Глеба хмурым взглядом.

– Нет. Это не мой длуг, – заявляет со всей серьезностью наш сын, а потом вскидывает возмущенный взгляд на меня: – Мама! Ты что, не видишь, какой он большой?!

Я слабо улыбаюсь и подмигиваю сыну.

– Может, стоит попробовать дать ему шанс?

Миша снова поворачивается к наблюдающему за нами Глебу.

– Привет, – сухо произносит Глеб, словно сам не знает, как сдвинуться с мертвой точки. – Надеюсь, ты не против компании на вечер, приятель?

С минуту Миша молча изучает нового для него человека. Настороженно.

– Вообще-то у меня есть имя, – наконец выдает сын.

Я прижимаю костяшки пальцев ко лбу и усмехаюсь, глядя на Глеба из-под бровей: я предупреждала.

Глеб хмыкает, а потом делает к нам шаг и присаживается на корточки.

– Ну что ж, тогда предлагаю начать сначала. Я Глеб. – Он протягивает сыну руку, а я даже не понимаю, в какой момент у меня перехватывает дыхание.

Миша снова не торопится проявлять дружелюбие.

– Меня зовут Михаил, – выдает он после небольшой заминки и пожимает руку Глебу. – Я уже не малыш, я в сталшей глуппе и знаю таблицу умножения.

Глеб кивает, поджимая нижнюю губу.

– Ну… это серьезное заявление, приятель.

– Михаил, – снова напоминает Миша, и я давлюсь новым порывом засмеяться.

Повисает неловкая пауза, но Глеб с легкостью выходит из нее, не разрывая зрительного контакта с сыном:

– Ну что ж, Михаил. Не хочешь помочь мне разобрать пакеты? Думаю, твоей маме нужно немного передохнуть, а я не знаю, где у вас что.

Промакнув лицо полотенцем, я задерживаю его у подбородка и смотрю на свое отражение.

Все так странно…

Можно сказать, я оставила ребенка наедине с незнакомым человеком и при этом совершенно не испытываю тревогу. Будто Глеб всегда был с нами. И не было этой разлуки и боли. Я чувствую это с того самого момента, когда он перешагнул порог моей квартиры. И это пугает до чертиков. Потому что я готова впустить его обратно в нашу жизнь без каких-либо «но» или «если».

Покачав головой, я вешаю полотенце, убираю волосы в хвост и надеваю халат. После душа не хочу влезать в тугие джинсы или какие-либо другие штаны. Но в свое оправдание выбираю самый целомудренный халат, который у меня есть.

Я задерживаюсь еще немного, нанося свой семишаговый уход за телом, понимая, что лишь оттягиваю неизбежное. Глеб не исчезнет за это время. Мне все равно придется встретиться с ним и с сыном, который еще неизвестно, что выкинул в мое отсутствие.

Я останавливаюсь на полпути к кухне, слыша приглушенные голоса, доносящиеся из гостиной. А когда нахожу там сидящих на полу Глеба и Мишу, бесшумно замираю в проходе, прислоняясь ладонями к выступу арки, будто боюсь, что ноги меня подведут.

– Это «Афстон Малтин». – Миша вручает Глебу красную машинку из своей коллекции. – Классная тачка.

Рядом с ними на полу лежит гора из его коллекции машинок, которую Глеб с искренним интересом рассматривает, беря мини-версию ярко-оранжевого спорткара в руки.

– А это ламба, – снова поясняет сын. – Када я выласту, я куплю такую маме. Ей нлавится все ялкое и класивое. А мой любимый цвет класный. Ты любишь класный?

Глеб усмехается, наблюдая за серьезным выражением лица Миши и, почесав затылок, отвечает:

– Мне нравятся темные оттенки. Черный. Синий. Графитовый.

Миша хмурится, услышав незнакомое слово.

– Глафитовый? Лазве есть такой цвет?

Глеб приподнимается на одном колене и дотягивается до мини-версии внедорожника темно-серого цвета.

– Вот это графитовый, – показывает он Мише, прежде чем тот хватается за голову и хохочет.

– Это же ТЕМНО-СЕРЫЙ! – Миша потрясает руками в воздухе. – Такой большой, а название цветов не знаешь.

Глеб усмехается, крутя в своей руке еще одну маленькую модельку машины.

– А это «Бэ эм вэ М5». Такая машина у моего клесного. А у моей клесной знаешь какая тачка? – Миша наклоняется, роясь в куче машинок, и пыхтит: – Вот такая у тети Поли. Только у меня селеблистая модель, а у клестной саватовая.

Миша показывает Глебу «Ладу Весту».

– Но у клестного, конечно, машина клуче, – подытоживает Миша с шумным вздохом. – А у тебя есть машина?

– Есть, – отвечает Глеб. – «Мерседес Бенс» джи класса. Знаешь такую?

– Знаю. У тебя тоже клутая тачка.

– Спасибо. – Глеб улыбается. – Хочешь, прокачу тебя?

Глаза Миши вспыхивают восхищением, но потом он опускает взгляд.

– Я бы, конечно, хотел, но мама мне не лазлешает садиться в машину к незнакомцам.

– Это правильный совет, Михаил. – Глеб проводит ладонью по волосам и после короткой паузы меняет тему: – А какая марка машины нравится тебе?

Миша снова воодушевляется.

– Мне нлавится «Ауди эл восемь». У меня в коллекции нет такой, но это такая сполтивная полнопливодная машина. У нее лазгон знаешь какой мощный?!

Глеб смеется.

– Ты хорошо разбираешься в машинах, Михаил.

Миша с умным видом садится напротив Глеба и берет свободную модельку в руки, заявляя как ни в чем не бывало.

– Ну я же мущина. Это голаздо площе, чем лазбилаться в девчонках. Там всякие куклы, бантики…

Я не успеваю подавить смешок, привлекая к себе внимание обоих мужчин.

– Мама! Ты что, подслушивала мужские лазговолы?

Я поднимаю руки в поражении.

– Нет, нет, что ты. Просто смешинка в рот попала.

Миша прикрывает рот ладонями. А у меня от этого улыбка становится только шире.

– С пакетами у нас не очень получилось, – признается Глеб.

– Это я его отвлек, мама! Хотел показать свою коллекцию. Не лугайся. У тебя пакеты лучше получаетя лазбилать.

Я открываю рот, но лишь качаю головой, недоуменно вскидывая брови. Быстро они спелись.

Я делаю обнадеживающий вздох.

– Ужинать будем? Татьяна Михайловна приготовила лазанью.

Миша корчит гримасу.

– Не-е-ет. Только не лазанья. Я хочу пасту, мама! – Миша переводит взгляд на Глеба. – Ты даже не пледставляешь, как вкусно готовит моя мама макалоны! Я плосто обожаю!

Глеб усмехается, и наши с ним взгляды встречаются, вызывая во мне странное чувство.

– С удовольствием попробую, – спокойно говорит Глеб, а в моей голове всплывает болезненное воспоминание из прошлого.

– Что ты собираешься готовить?

– Тальятелле аль рагу.

Я вскидываю брови, и, обратив на меня внимание, Глеб растягивает губы в медленной мягкой улыбке, которая мгновенно вызывает в животе чувственный трепет.

– В России это блюдо известно как спагетти болоньезе.

Я встряхиваю головой и, прочистив горло, быстро ретируюсь.

– Что ж, я тогда пойду готовить. Не скучайте.

Махнув рукой, устремляюсь на кухню, желая как можно быстрее спрятать свои уязвимые чувства, что так беспощадно всполошились от этого воспоминания.

Я даже не думала, что мой сын когда-нибудь оценит пасту, которую мы когда-то так и не доготовили с его отцом, но с большой любовью нашла рецепт и следовала ему, пытаясь облегчить тоску по Глебу.

У нас было мало таких моментов, и все же я цеплялась за каждую мелочь, напоминающую о нем. Как чертова мазохистка.

Стараясь ни о чем не думать, я достаю нужные ингредиенты для теста и занимаю все свои мысли рутинной готовкой. Ни к чему тревожить свое сердце. Особенно сейчас. Когда Глеб рядом…

– Хорошего пацана ты воспитала, Лена.

Я вздрагиваю от неожиданного появления Глеба и случайно рассыпаю муку.

– Ты напугал меня. – Я перевожу дыхание, поправляя выбившийся локон за ухо. – Где Миша?

Глеб отталкивается от стены, будто некоторое время он стоял и наблюдал за мной.

– Он устал от общения со взрослым и решил посмотреть «Топ гир».

Я киваю, слизывая улыбку со своих губ и, когда вижу, как Глеб прослеживает взглядом движение моего языка, отворачиваюсь, чтобы спрятать предательский жар, расцветающий в груди и уже поднимающийся к щекам.

– Я предупреждала, что Миша не простой ребенок.

– Но мы вроде неплохо поладили с ним, – уверенно заявляет Глеб, и я уже чувствую его тепло прямо за своей спиной.

– Да. – у меня перехватывает дыхание, и я прочищаю горло. – Вроде неплохо, – как можно равнодушней отвечаю я, принимаясь месить тесто.

Но останавливаюсь, когда Глеб сжимает мою талию и зарывается носом в мои волосы. Я слышу шумный вздох, прежде чем гул в ушах затмевает все. Даже собственное сердцебиение.

– Глеб, прекрати… Миша…

Он сильнее сжимает мою талию, и я прикрываю глаза, ненавидя рассыпающиеся по рукам и спине мурашки.

– Этот запах. Почему мне он так нравится?

Я тяжело дышу, едва находя силы для голоса, и тихо-тихо шепчу:

– Он всегда тебе нравился.

Он делает глубокий вздох, после которого утыкается лбом в мой затылок.

– Блядь. – Еще один тяжелый вздох. – Когда я чувствую твой запах… у меня такие странные ощущения. Я даже объяснить их не могу.

Мои пальцы подрагивают, но я сильнее прячу их в тесто. Господи, это какое-то проклятье. Гребаное дежавю. Еще немного, и я расплачусь от безысходности и абсурдности. Это просто не может быть правдой.

– Думаю, я понимаю, о чем ты, – сдавленно выдыхаю я.

Глеб снова зарывается носом в мои волосы и спускается ниже. Медленно. На шею. Кружа мне голову и еще сильнее сбивая дыхание.

Нет. Это слишком.

Я зажмуриваюсь, выдавливая тесто сквозь пальцы, а потом уворачиваюсь и взволнованно выпаливаю:

– Может, ты лучше поможешь мне приготовить?

– Я? – Глеб удивляется и одновременно хмурит брови. – Я бы рад, но повар из меня никудышный.

Я прищуриваюсь, еще чувствуя отголоски волнительного трепета.

– Хочешь, я докажу тебе обратное?

***

– Я наелся, мамочка, можно я посмотлю телевизол?

Я протягиваю руку и вытираю салфеткой следы от томатного соуса на щеках сына.

– Уже поздно. Умываться, чистить зубы и спать.

Миша выбирается из-за стола с недовольным ворчанием.

– Сколее бы я стал взлослым. Буду ложиться спать когда захочу.

Я тихонько смеюсь, притягиваю к себе сына, чтобы чмокнуть его в макушку.

– Когда ты станешь взрослым, будешь думать иначе.

– Не буду, – бурчит Миша, топая в сторону ванной.

Покачав головой, я перевожу взгляд на Глеба, который все это время молча наблюдал за нами. А теперь смотрит на меня загадочно блестящими глазами. Больше всего на свете я бы хотела забраться в его голову и украсть хоть маленькую крупицы его мыслей. Но вместо этого я позволяю ему красть мое дыхание. Иногда мне достаточно одного его взгляда, чтобы лишиться чертового кислорода.

Так. Я слишком увлеклась нарастающим между нами напряжением.

Прочистив горло, я невзначай убираю волосы за уши.

– Ты доел?

– Да, спасибо. Было вкусно. – Глеб комкает салфетку в кулаке, не разрывая со мной зрительного контакта. – Вообще-то… это лучшее, что я когда-либо ел.

Я стараюсь не чувствовать разливающегося тепла в груди, но, если честно, сопротивление бесполезно.

Мне приятно слышать, что ему понравилось то, что я приготовила. Хотя, на самом деле он первый мужчина после моего сына, которого я накормила этим блюдом. А сегодня оно получилось особенно.

– Ну, – я поднимаюсь из-за стола и начинаю собирать тарелки, – ты тоже приложил руку к шедевру.

Глеб улыбается, и мое сердце вздрагивает от проступивших дразнящих ямочек на его щеках.

– Ты преувеличиваешь мое участие.

– Вовсе нет.

Я не могу перестать смотреть на него, даже когда беру со стола Мишину тарелку, мой взгляд прикован к красивому лицу Глеба. Сейчас он выглядит расслабленным. Наверное, впервые, за последние наши встречи на нем нет хмурой и холодной маски.

Я обхожу стол и тянусь за пустой тарелкой Глеба, когда он перехватывает мою руку и сбивает сердцебиение напрочь.

– С вами я чувствую себя по-другому. – Я смотрю на него, практически не дыша. – Я еще не разобрался, что это, но мне нравится.

Его признание разбивается в тишине комнаты, как случайно упавшая ваза. И некоторые осколки отскакивают прямо мне в сердце.

Боже.

Я натягиваю подрагивающую улыбку на лицо и, когда Глеб отпускает мою руку, беру его тарелку.

Он поднимается следом и забирает посуду из моих рук.

– Ты готовила. Будет справедливо, если я помою посуду.

Подмигнув мне, Глеб уходит на кухню, будто он постоянный гость в моей квартире.

Хлопнув ладонями по бедрам после минутной заминки, я собираю остатки еды и посуды со стола, и присоединяюсь к Глебу на кухне.

Он уже открыл кран и наливает на губку немного моющего средства.

При этом движении его сильные загорелые предплечья, которые футболка скрыть не в силах, напрягаются. Его мышечная масса однозначно стала больше. И вид такого мощного мужского тела на моей кухне вызывает предательский трепет в животе.

Я встряхиваю головой в безнадежной попытке переключить свое внимание с его бугристых мышц и ставлю охапку посуды на столешницу громче, чем рассчитывала.

Чертыхнувшись, я давлюсь смешком и открываю посудомоечную машину, замечая, как Глеб опускает на нее взгляд, а затем снова поднимает его на меня.

– Моя помощница к твоим услугам. – Я подмигиваю Глебу и начинаю загружать посуду со столешницы, а потом и ту, что подает мне из раковины Глеб. – Спасибо.

Я улыбаюсь Глебу и, запустив посудомойку, выпрямляюсь, откидывая волосы с лица.

Стянув с ручки полотенце, Глеб медленно вытирает руки, прожигая меня таким жарким взглядом, что ткань моего халата начинает наэлектризовываться.

Между нами воцаряется та самая тишина, от которой воздух в его присутствии накаляется до опасной температуры.

Поэтому я как можно быстрее прерываю наши гляделки.

– Не знаю, изменились ли твои привычки. – Я открываю шкафчик, достаю бутылку любимого вина и два бокала, демонстрируя их ему.

Глеб усмехается.

– Не знаю, какие у меня были привычки, но алкоголь я не употребляю. – Он стучит пальцем по виску. – Мучают головные боли.

Я поджимаю губы и несколько раз киваю.

– Это как-то связано с твоей амнезией? – Я закусываю изнутри щеку, хмуря брови, понимая, что вступила на опасную территорию.

Глеб делает шаг ко мне и молча забирает из моих рук бутылку и бокалы, чтобы наполнить один и вручить мне.

– Возможно, – сухо отвечает он. – После того, как пришел в себя и забыл большую часть своей жизни, мигрени мучают меня постоянно. Мне становится хуже, когда я пытаюсь разобраться в своей голове.

– Так, может, ты не там ищешь и ответы кроются в сердце?

– Сердце? – Глеб усмехается без намека на веселье, а я делаю большой глоток вина и отставляю бокал в сторону. – Оно давным-давно стало бесполезным куском мяса.

– Это неправда. – Я кладу ладонь в центр его груди, наслаждаясь ощущениями тепла и того, как идеально моя рука смотрится на фоне этой груды мышц. Мой голос становится тише: – Если бы твое сердце было бесполезным куском мяса, тебя бы здесь не было.

Я соскальзываю ладонью ниже между грудных мышц и вдруг недоуменно замираю. Потому что под рукой я чувствую очертания грубой неровности.

– Господи…

Мои глаза увеличиваются, когда я поднимаю взгляд на Глеба. Выражение его лица каменное, как и все тело, которое за мгновение пришло в напряжение от моего прикосновения.

Тяжело сглотнув, я будто в неверии провожу пальцем по плотному кривому шраму.

– Кто это сделал с тобой?

Глеб играет желваками на сомкнутой челюсти. Его глаза затуманены злостью, будто ему ненавистна одна только мысль об этой отметине на его груди.

– Я бы очень хотел знать, но этот шрам был оставлен на мне в ночь, которая забрала мою память.

Я снова опускаю взгляд на то место, где подрагивают мои пальцы, пока осторожно вожу ими по рубцу.

– Мне так жаль, что тебе пришлось пройти…

Глеб хватает мою руку и отрывает от своей груди, вынуждая меня резко посмотреть на него.

– Хватит. Мне не нужна жалость. Это всего лишь шрам.

– Я… – Качаю головой. – Я не в этом смысле, Глеб.

С минуту мы смотрим друг на друга в нагнетающей тишине, Глеб борется с чертями в своей голове, а я пытаюсь не разозлиться на его внезапную грубость. Но в конце концов мне удается убедить себя в том, что я залезла на слишком больную для него территорию. Поэтому вместо выпущенных иголок я смягчаюсь:

– Я не знаю и одного процента из того, через что тебе пришлось пройти, Глеб. Но поверь… Мне искренне жаль, что я не смогла тебе помочь. Этого… – Я прикусываю нижнюю губу, борясь с подступающим к горлу комом. – Этого не должно было случиться. И если бы я только могла вернуться в тот день и все исправить. – Я издаю горький смешок и отхожу в сторону, растирая лицо, прежде чем останавливаюсь у окна и тихо говорю: – Я ведь до сих пор виню…

– Мама, я умывся, – меня перебивает голос появившегося сына. – И даже уже надел пижаму.

Я быстро перевожу дыхание и поворачиваюсь к Мише.

– Ты знаешь, я передумала. Ты можешь посмотреть телевизор. – Я улыбаюсь натянуто. – Завтра выходной, ничего страшного, если ты ляжешь попозже, правда ведь?

Миша хмурится, внимательно рассматривая мое лицо.

– Почему ты такая глустная, мамочка?

Моя улыбка становится шире. На этот раз она искренняя.

– Я просто устала, малыш. Все нормально.

Миша пожимает плечами, снова возвращаясь к детской непосредственности.

– Ну ладно. Пойду смотреть телевизол. – Взгляд сына перемещается на Глеба. – Ты хочешь со мной посмотлеть классную пеледачу?

– Я должен помочь твоей маме с уборкой.

Я не вижу лица Глеба, но, судя по голосу, он также не хочет показывать Мише последствия нашего разговора.

– Понятно.

Сын разворачивается и выходит из кухни.

В считанные секунды между нами с Глебом опять воцаряется тяжелая атмосфера. И в этой атмосфере становится сложнее дышать.

Не глядя на Глеба я подхожу к кухонному гарнитуру, беру бокал вина и опираюсь бедрами о столешницу.

Чувствуя себя немного растерянной от беспокойства из-за прерванной беседы, я рассматриваю рубиновую жидкость в бокале. Моя кожа горит от того, что я физически ощущаю его взгляд на себе. А когда поворачиваю голову в сторону Глеба, то сталкиваюсь с таким выражением его лица, что уже жалею о том, что затронула прошлое.

– Я ведь до сих пор виню, – говорит он ровным тоном. – Ты не закончила.

Он делает шаг ко мне, и мой пульс подскакивает.

– За что ты себя винишь?

Я вскидываю подбородок, крепче сжимая бокал в руке.

– За то, что открыла тебе дверь.

Глеб останавливается и прищуривается, не понимая меня.

– В тот день я официально развелась с твоим братом и узнала о беременности. Я ждала тебя дома, чтобы сообщить, что ты станешь отцом, но Тарас пришел раньше. – Я прикрываю глаза и делаю спокойный вдох, невольно возвращаясь в тот злополучный день. – Он не вынес проигрыша в суде. Вместе с разводом я получила весь наш семейный бизнес. По брачному контракту изменивший теряет все, – поясняю я и снова смотрю на Глеба.

Он задумчиво проводит ладонью по подбородку.

– Тарас изменил тебе? Или ты изменила ему со мной?

Невеселая улыбка трогает мои губы.

– Его обиженная любовница прислала мне видео, которое и помогло мне выиграть суд.

Глеб дергает челюстью.

– Ты говоришь о беременности.

Я киваю, покачивая бокал в руке.

– Тарас изменил мне первым. Теоретически я не изменяла ему в браке. Мы переспали с тобой после первого суда по нашему разводу, который я также выиграла, но Тарас подал на апелляцию. Он не готов был оставить мне бизнес.

Повисает короткая пауза. Я делаю глоток вина. Глеб молча размышляет о чем-то.

– Что произошло, когда Тарас пришел к тебе?

Я ставлю бокал, откидывая с лица челку.

– Он избил меня, – спокойно говорю я, но взгляд Глеба становится убийственным. – Мне не стоило открывать тебе дверь. Если бы ты не увидел меня в таком состоянии, ничего бы не было.

Мы с Глебом стоим в паре метров друг от друга. И говорить на больную тему становится сложнее. Но, кажется, только мне.

– Что произошло после того, как я увидел тебя?

Я сглатываю.

– Ты ушел. Я догадывалась, что ничего хорошего не случится. А потом ты подтвердил все мои опасения, когда позвонил и начал прощаться со мной. – Я нервно облизываю губы. – Позже я узнала, что ты избил брата до полусмерти и сам сдался полиции. Мы… – Качаю головой, потупив взгляд в пол. – Мы пытались с моим другом адвокатом вытащить тебя или хотя бы сократить срок, но… ничего не вышло. – Я давлюсь удушливым смешком и запрокидываю голову. – В последнюю нашу встречу ты сказал мне, что я должна забыть о тебе и жить дальше. Ты так легко отказался от нас… – сдавленно шепчу я. – Это было предательство для меня.

Я заставляю себя посмотреть на Глеба, когда произношу тихим голосом:

– В тот день у меня открылось кровотечение, и меня экстренно госпитализировали прямо из СИЗО. А потом родился Миша. А ты исчез.