Глава 27

Сбивчиво рассказываю снова. По кругу. Проще уже на диктофон записать, честное слово!

Отец ест. Довольно крякает. То ли ему борщ нравится, то ли доволен моими новостями.

– Вот и хорошо, детка. А Щербетова забывай. Гнилой человек, – заявляет он, доедая. Тщательно вытирает рот салфеткой. Благосклонно кивает, когда Мила ставит перед ним тарелку с пюре и тушеным мясом. И снова молча ест. А я сижу напротив как дура.

И наконец, набравшись смелости, спрашиваю.

– А что-то известно про покушение? Кто это был? Удалось выяснить…

А в душе причитаю тихонечко: «Только бы не Роберт! Только бы не Роберт…»

– Ну кто? Щербетовская шестерка, – вздыхает отец, поворачиваясь к Миле. – Ребят покорми, – косится на окно, за которым по двору бесцельно бродит папина охрана. А сам, поднявшись, велит грубовато. – Иди сюда, Рада.

Поднимаюсь, нехотя плетусь за отцом в гостиную. Чего уж! Сама напросилась. На амбразуру бросилась. Зато маму обезопасила. Сейчас отец на меня злость выплеснет, и его поотпустит.

Папа строгим взглядом указывает на кресло, а сам садится напротив. Замыкает руки в замок, смотрит на меня.

– Очень мутная история, дочка, – вздыхает натужно. Говорит медленно. Будто слова подбирает. – Мои люди до сих пор разбираются. Но получается, кроме Роберта никто не засветился. Ни у кого мотивов не было. А взяли фуфло плюгавое. Сейчас подержат немного и отпустят за недоказанностью. Понимаешь?

Прикусываю губу. Стискиваю пальцы. Киваю через силу.

– Нет никаких подтверждений, что тебе отравленную клубнику прислали. Ни заказа, ни курьера. Ничего обнаружить не удалось. Я особо не хочу гнать на Роберта, но все сходится именно на нем. И у него был мотив…

– Какой? – выдавливаю из себя.

– Такой, – бурчит отец и поясняет неохотно. – Тут под мои жернова попался один психолух. Ну, я и решил воспользоваться. Поручил дать психологический портрет твоего бывшего. И дамочка эта ученая составила, – с трудом выплевывает он каждое слово. – Надо было раньше сделать. До вашей свадьбы. Но лучше поздно, чем никогда.

– И что? – пытаюсь держать себя в руках.

– Твой бывший муж любит тебя. Это факт, – заявляет отец с кривой усмешкой.

А я смаргиваю набежавшие слезы и ничего не пойму. Если любят, не травят. Правда?

– Но любовь у него мутная. Как и он сам. Он тебя как маньяк любит. Вожделеет. Ревнует ко всем. К нам с матерью, к твоим друзьям… Ну и к будущему ребенку, естественно! Такие люди не терпят никакой конкуренции. А дите маленькое требует от матери все ее время.

– Ты все-таки думаешь, что он? – не верю ни одному слову.

– Он, – жестко припечатывает папа. – Его психолог назвала абьюзером. Говорит, типичная картина. Еще бы пожили вместе, и ты по щам бы получала за любую провинность…

– Роберт не мог, – всхлипываю я.

– Мог, – хмуро припечатывает отец, словно приговор выносит. – И чем скорее ты это поймешь и перестанешь витать в облаках, мечтая о Щербетове и выгораживая его, тем лучше. Этот человек без тормозов. Он хитер и полностью уверен в своей безнаказанности. За шкварник бы его, и в лесок вывезти… Там он мне все расскажет… – с сожалением тянет отец, а меня подрывает с места.

– Папа! Пожалуйста, не надо. Я тебя Христом Богом прошу. Не трогай Роберта. Умоляю тебя, – реву, опускаясь на колени.

В комнату вбегает Мила, за ней семенит мама.

– Ты что тут устроил? – рычит на отца Милка-копилка, поднимая меня на ноги. – Совсем обалдел, Рома? Или тебе внуки не нужны?

Захлебываюсь слезами, не могу успокоиться. Всю трясет изнутри от простой страшной истины. Если бы я не заступилась за Роберта, отец бы с ним давно расправился. Но пока слово держит. А вот насколько его хватит, не знаю.

– Уже ничего сказать нельзя, – нервно огрызается отец. Поднимается с места и добавляет сердито. – Да не трону я твоего Щербетова, Рада. Только ты держись от него подальше. И давай успокаивайся. Дитю твои слезы вредны.

– Нашелся, блин, семейный психолог, – бубнит себе под нос Мила.

Мама лишь осуждающе смотрит на отца и молчит. А он быстрым шагом выходит в коридор и кричит оттуда.

– Юля, поехали. Ты нужна мне. Сколько можно ждать?

Невозможный человек!

– Бегу, Ромочка, – трусит мама следом. А я согреваюсь в теплых объятиях Милы. Успокаиваюсь.

– Не бойся, Рома наш – человек слова, – приговаривает она. – Если пообещал, значит, не тронет твоего Роберта. И ты отца сегодня проняла до мозга костей. Вон, вылетел как ошпаренный.

– О, господи! Что теперь будет? – поднимаю на нее заплаканные глаза.

– Да ничего. Ему иногда полезно, – фыркает Мила и добавляет мягко. – Он тоже о тебе переживает, Радка. Иначе бы не влез в это дело с потрохами. А видишь, свое расследование проводит, с психологом советуется. Скоро найдет виновного…

– Только бы это оказался не Роберт, – умоляюще шепчу, положив голову на плечо мачехи.

– Вот ты дура, Радка. Ох и дура, – выдыхает она с насмешливым сожалением. – Все мы бабы такие. Дуры, каких поискать. Вот мой любимый мужик. Приехал. Пожрал сам, накормил команду, поскандалил и, обиженный, отчалил вместе с Юлей. Даже слова доброго не сказал. Зачем приезжал, спрашивается? Чего я его тут кормила, принимала? Но я Рому люблю до сих пор. Несмотря на все его дикие выходки, люблю. Тоже дура, каких поискать, – без всякого сожаления заявляет мачеха. И смеется.

Утерев слезы, улыбаюсь печально.

А утром за мной приезжает Монгоров. Грузит мои вещи к себе в Гелендваген и, усевшись за руль, подмигивает.

– Не переживай, Рада. Ты не пожалеешь.