Глава 14
Никита
Мы возвращаемся из кино, держась за руки. О чем был фильм? Ничего не помню, потому что мы только и делали, что целовались с Ингой. Ее губы пухлые, зацелованные, и от этого у меня идет кругом голова.
Инга очень красивая, чистая, добрая. Я рисую в голове картинки нашего счастливого будущего. Как мы выпустимся, снимем уютную однушку и будем потихоньку развиваться, подниматься. Поженимся. Родим ребенка. Переедем в квартиру побольше. Родим второго. Представляю, как встретим старость где-нибудь на даче, среди грядок с огурцами и клумб с розами.
Подношу руку Инги к своим губам и целую ее:
— Пойдем ко мне? — спрашиваю хрипло.
Инга заливается краской:
— А твои соседи?
— Все разъехались по домам. Мы будем только вдвоем.
Если она ничего не захочет, то я подожду. Столько, сколько нужно.
— Ладно, — кивает и прячет улыбку в шарфике.
В комнате сначала пою ее чаем. Незаметно она перекочевывает ко мне на колени. Целуемся. Долго, безумно. Передвигаемся на кровать. Я нависаю над Ингой.
Она разрывает поцелуй, кладет нежную ладошку мне на щеку:
— Только ты аккуратно, ладно… это у меня впервые.
В груди разливается тепло:
— Я люблю тебя.
— А я тебя…
Когда Инга скрывается в комнате, я наливаю половину стакана вискаря и залпом выпиваю его. Нутро обжигает, из глаз за малым не брызгают слезы. Выдыхаю резко и закусываю сыром.
Тошно от самого себя.
Неважно, чем занимается Инга. Это ее выбор, и не мне ее судить. Максимум, за что я могу обижаться, — ложь и слова о любви. Но мне больше не восемнадцать, и слово «обижаться» теперь отсутствует в моем лексиконе.
Я не садист, но почему-то заткнуться не могу. Хочется уколоть ее побольнее, чтобы увидеть во взгляде уязвимость. Веду монолог с самим собой, уговаривая взять себя в руки.
Инга медлит, не спешит выходить, и я не могу ее в этом винить. Ситуация вырисовывается хреновая. И если в моей голове все казалось таким простым и понятным — пришел, увидел, трахнул. Ушел и забыл — то на деле же я понимаю, что не смогу просто переспать с ней и уйти в сторону. Разрывает меня на части, душу превращает в ошметки.
А она, сука, красивая до невозможности.
Противоречивая вся. Пришла ко мне в этом нелепом свитере и простых джинсах, будто в магазин за хлебом вышла, а не мужика ублажать собирается.
Белье ее еще — ни разу не сексуальное, но самое возбуждающее, от него срывает крышу. Здравый смысл, ау! Где тебя носит, блин?
Распахивается дверь, и появляется Инга. Откидываюсь на спинку дивана и из-под опущенных ресниц устало рассматриваю ее тело. Замоталась в простыню, так что только плечи с руками торчат и щиколотки тонкие. Волосы распустила, на лице ни грамма косметики.
Красивая. И тело потрясающее. И грудь. Вся она, блять, красивая. Хрень все это, что плел ей про ТО.
Разина подходит к накрытому столу и зависает, не зная, куда деть себя — рядом со мной или напротив. Садится напротив. Нас разделяет стол. Еще бы. Даже не сомневался.
— Что будешь пить? — спрашиваю.
А то, что она будет пить, я знаю точно. Тут на трезвую голову никак.
— Вино, — кивает на бутылку.
Наливаю ей бокал. Чуть больше, чем того требует светский этикет, но она не сопротивляется и с благодарностью поднимает бокал. Я протягиваю к ней свой стакан. Чокаемся без тоста.
Инга отпивает вино сразу наполовину, тянется за яблоком. На столе только закуски, у меня даже мысли не возникло накормить ее.
— Голодна? Заказать тебе ужин?
— Нет, спасибо, — качает головой и смотрит на меня. — С чего начнем?
Отставляю стакан в сторону.
— Зачем тебе нужны бабки? — меня распирает от любопытства.
— Не думаю, что ты имеешь право задавать мне этот вопрос.
— Путевка за границу? Новая тачка? Дорогие шмотки? — не могу заткнуться.
Инга легонько, скорее даже устало, улыбается:
— Ты купил мое тело, Фадеев. Но не душу. Вот и не лезь в нее.
Опускает взгляд на стол, сооружает себе нехитрый бутерброд из хлеба, колбасы и сыра и откусывает от него. Прожевав, выпивает оставшееся вино, немного морщится.
— Не любишь мерло? — вскидываю бровь.
— Предпочитаю рислинг.
Не знаю, зачем мне эта информация.
— Почему ты не взяла деньги у отца? — продолжаю допрос.
Инга ведет плечом и молчит.
— У тебя есть выбор: отвечать на мои вопросы или отправиться туда, — перевожу взгляд на сауну.
Игна прожигает меня взглядом. У-ух, ведьма! Клянусь, я буквально чувствую, как она накрывает меня проклятиями, словно самым мягким одеялом. Готов поспорить: если бы на столе стоял цианид, она бы подсыпала мне его без сомнений.
Давай же, девочка, размораживайся. Ответь хоть на один мой вопрос. Дай мне что-то, чтобы понять тебя, чтобы снять всю эту шелуху таинственности и увидеть твою слабость.
Инга встает и распахивает простыню, под которой нет ничего… вообще ничего. Отбрасывает ее на диван. Член моментально дергается вверх. Она, призывно двигая бедрами, идет в сторону парилки, а я, как пес, слежу за ней с вываленным языком, готовый покрывать поцелуями пол, по которому ступали ее ноги.
Скидываю трусы и бреду за ней, как на поводке. Инга уже внутри. Лежит на заранее подготовленной простыне с закрытыми глазами. Становлюсь перед ней на колени, будто поклоняюсь своей персональной богине.
Кладу руки на ее ступни, разминаю их и медленно веду вверх. На ее коже проступают капельки влаги, и я размазываю их. Игна тяжело дышит, грудь вздымается, но глаза закрыты.
Зажмурилась, будто с ней тут собираются сделать что-то плохое.
Глажу ее по гладкому лобку, животу, поднимаясь к груди, сжимаю соски. Меня бесстыдно, как пацана, ведет. Хочется положить весь мир к ее ногам за капельку благосклонности. За возможность почувствовать хоть немного ее любви.
Разина тихонько стонет, закусывает губу.
Поднимаюсь на верхнюю ступеньку и ложусь на нее сверху, перенося вес на собственное плечо.
— Посмотри на меня, — прошу хрипло.
Инга распахивает глаза. Зрачки затопили их целиком. Взгляд пьяный, мокрый. Смотрит на меня без ненависти, но и без любви. С каким-то немым доверием.
Опускаюсь и целую ее. Легонько прикусываю губу, играюсь с ее языком. Пальцами второй руки пробираюсь обратно, вниз. Развожу ей бедра и погружаюсь.
Она мокрая внутри. Возбужденная, горячая, готовая. Смотрит на меня с такой чисто женской нежностью и лаской.
Все мысли о том, что она точно так же смотрит на других мужиков, раздвигая ноги перед ними, я испепеляю, уничтожаю. Не позволю этому испортить наш вечер.
Двигаю пальцами внутри нее, и Инга начинает стонать, прикусывает меня за плечо, гася стон, а я дышу ею, как жизненно необходимым кислородом.
Беру ее руку и кладу на свой член, возвращаю пальцы обратно.
— Давай же, девочка. Сожми его, — готов умолять об этом.
Инга стискивает член у основания, и я отъезжаю куда-то в своем сознании. В какие-то другие, яркие, потрясающие вселенные.
Кончаем одновременно, синхронизировавшись в процессе. Инга роняет голову на лавку, тяжело дышит. Меж ее бедер все блестит, живот и лобок в моей сперме.
Даю себе несколько секунд и ухожу, оставляя Разину в одиночестве.
Глава 15
Инга
Сволочь.
«Дыши, Инга», — уговариваю саму себя, словно маленькую девочку.
Он ушел. Вот так взял и ушел.
И хоть здравый смысл говорил, да и я заранее понимала, что от этого вечера не стоит ждать нежностей, — менее больно не становится.
Лежу на деревянной лавке, размазанная в горячую лужу. Вся мокрая. От пота, от следов своего возбуждения, от его спермы. В голосе сдерживаемые рыдания и истерический смех.
Никита ушел, даже не сказав мне ни слова. Нет, я не глупая идиотка и вовсе не ждала каких-то жгучих откровений после секса. Пускай даже такого, без проникновения. А оно будет, я уверена.
Ладно, Инга, ты же взрослая девочка. Ну не думала же ты, в конце концов, что он разоткровенничается с тобой, после того, как кончит?
Ага, еще скажи — в любви признается.
Мне дико больно, я не привыкла к такому отношению со стороны мужчин. Но у всего этого есть четкая цена и время использования. Я не оскверненный пьедестал. Именно поэтому я делаю над собой усилие и поднимаюсь.
Выхожу из парилки и сразу же иду в душ. Смываю с себя все, что можно смыть. Закрываю глаза и даю сердцу секунду на забытие, а после выхожу.
В главной комнате по-прежнему полумрак. Никита нарезает круги в бассейне, и я спешу туда. Отчасти, чтобы вода скрыла мое нагое тело, отчасти потому, что мне нужно прийти в себя в прохладной воде.
Опускаюсь по шею и отплываю к бортику. Никита выныривает и замечает меня. Не произносит ни слова, двигается к противоположному бортику.
Отпусти меня.
Я же вижу, как тебя ломает. Не давай этому сломать себя еще больше. И уничтожить меня.
— Ты женат? — спрашиваю я.
С матерью Жени все очень непонятно. Но ни Алевтина, ни другие коллеги ни разу не видели в школе мать девочки. Я интересовалась.
— Ты задаешься этим вопросом только сейчас? — хмыкает он, откидывая голову на бортик. — Не поздно ли проснулось твое благочестие?
— Не могу сказать, что это моя проблема, — говорю отстраненно. — Полагаю, если ты женат, то все это, — обвожу помещение взглядом, — должно волновать тебя больше, чем меня.
Молчит.
— Так и что? — не отступаю.
— Не беспокойся, — кривится в неискренней улыбке, — вырывать тебе волосы по этому, — копирует мое движение и обводит комнату взглядом, — поводу никто не будет.
Это ответ? Как это можно расценивать? Как да, я женат? Или нет, я не женат? Понятно одно — внятного ответа я не дождусь.
Порываюсь спросить о Жеке, но сдерживаюсь. Эта девочка не имеет ко мне никакого отношения, а свой человеческий и преподавательский долг я выполнила — подала сигнал. Все, что далее, не в моей компетенции.
Закусываю щеку изнутри. Что теперь?
Никита ныряет под воду и выныривает прямо возле меня. На его лице так много капель воды, руки чешутся поднять ладони и стереть их с лица. Запустить руку в волосы и сжать их.
Фадеев придвигается ближе и подхватывает меня под бедра, раскрывая и сажая себе на талию. Внутренней стороной бедра я чувствую его возбуждение. Подавляю тихий вздох, зажимаюсь.
Ник прижимает меня к бортику и сам прижимается сильнее. Без спроса целует. Водит большими пальцами по ребрам, как когда-то раньше. Успокаивая, отдавая свое тепло.
Ведусь на эту провокацию, убеждаю себя, что так мозгу будет проще справиться со всем, что тут происходит. Как там было? Если вы не можете предотвратить насилие, расслабьтесь и получите удовольствие?
Считается ли происходящее сейчас насилием?
Никита целует самозабвенно и очень страстно, при этом не причиняя ни грамма боли. Даже когда от оттягивает мою губу собственными зубами, я не ощущаю никакого дискомфорта. Все так органично и правильно, будто этот мужчина был создан для меня кем-то сверху.
Да-да, все очень правильно с маленьким напоминанием о том, что он платит деньги за все это. Нет тут никакой искренности и фонтана чувств.
После поцелуя Никита говорит хриплое:
— Держись.
И подхватывает меня на руки, вынося из воды. Я действительно хватаюсь за него. Из соображений безопасности, конечно же. Не более того.
Он держит меня, как трофейного медведя, пойманного в тайге.
Вижу направление его движения, понимая, что он несет меня в ужасно пошлую спальню с множеством зеркал.
— Пожалуйста, только не там, — молю его.
Никита останавливается, и я уже готова услышать ответ в духе: «Я заплатил тебе, поэтому это будет там, где я хочу». Но неожиданно он подходит к свободной части стола, поднимает с дивана ранее брошенную мной простынь и кидает ее на столешницу, а сверху опускает меня.
Если бы мы были парой, я бы наверняка пошутила эту тему:
— Хей, если бы ты заботился о моем здоровье, то отвел бы меня в место, которое кишит меньшим количеством хламидий.
— Ха-ха, в следующий раз так и сделаю.
Но мы не пара, поэтому я без лишних слов подчиняюсь.
Никита тянет руку к джинсам и достает оттуда презерватив, раскатывает его по члену и без лишних прелюдий толкается в меня. Я охаю и хватаю его за плечи, опускаю голову и кладу лоб на его плечо.
— Что такое? — с тревогой спрашивает он.
На самом деле, у меня слишком долго не было мужчины, поэтому, чтобы привыкнуть к значительному достоинству Фадеева, мне нужно некоторое время.
Если мы мы были парой, я бы сказала:
— Мне немного больно.
А он бы ответил:
— Тогда я буду очень аккуратным.
Но мы не пара, поэтому я отвечаю:
— Нет-нет, все в порядке, — и плевать, что голос у меня садится.
— Скажи это своей вагине, которая сжимает меня так, будто хочет задушить, — хрипит он.
Нет, мы по-прежнему не пара, но я чувствую, как жгут, стягивающий мое горло, сердце, легкие, душу и еще черт пойми что, развязывается и падает к ногам.
Никита начинает двигаться во мне. Аккуратно. Неспешно. И слишком нежно для того, кто еще пару часов назад говорил: «Я плачу тебе, а взамен ты забываешь слово нет».
Он целует мое лицо, шею, и я впервые за сегодняшний день отвечаю на его ласки. Этот вечер закончится, и, скорее всего, мы с Фадеевым больше никогда не увидимся. Я не хочу оставить себе неприятные воспоминания, хочу забыть его обидные слова и мерзкие ухмылки. Потому что, возможно, я дура, да, но мне кажется, что сейчас передо мной он настоящий.
Такой, каким я его помнила.
Никита двигается, постепенно наращивая темп. Вместо нежных ласк начинаются животные вколачивания. Мозг плывет, перед глазами все расплывается, я не могу ни на чем сфокусироваться. Низ живота горит, пульсирует. Поджимаю колени, чтобы хоть немного сбросить напряжение, но, кажется, делаю еще хуже. Или лучше? Я пока не поняла.
Не в силах держать корпус ровно, ложусь на спину. Слышу, как за моей спиной разбивается бокал… бутылка… или это мое глупое сердце?
Никита продолжает трахать меня так, будто все эти годы голодал по женскому телу, а меня оглушает взрыв, и я проваливаюсь в темноту. Чувствую, как меня куда-несут, шепчут то, что не должны шептать, целуют в висок так, как не должны целовать.
Это игры моего воображения? Да, пожалуй.
Перестаю тянуться к реальности и отпускаю себя.
И все свои грехи.
Глава 16
Инга
Распахиваю глаза и быстро моргаю.
Где я?
Что, черт возьми, происходит?
Мне требуется несколько секунд, чтобы понять, что я проснулась на отвратительно пошлом лежбище. В комнате включен лишь ночник, поэтому глаза быстро приходят в норму, и я оцениваю обстановку.
Мы с Никитой лежим посередине кровати, он оплел меня руками и ногами, как паук свою жертву. Мы накрыты лишь простыней, но рядом с Фадеевым очень жарко. Он размеренно дышит мне в затылок, разгоняя мурашки по коже.
Его горячая ладонь покоится на моем животе, а в спину упирается стояк.
Я не знаю, сколько времени. Ночь сейчас или уже настало утро? Выбираюсь неспешно, чтобы не разбудить Ника. Тихонько открываю дверь и выхожу из спальни. Мой телефон показывает восемь утра.
Нормально? Пришла в сауну, чтобы поспать.
Ладно я — моя ночь накануне была отвратительной. И я очень устала, так что оправдание имеется.
Что ж. Мой долг выполнен, речь же шла о ночи? Она закончилась. Поэтому я с чистой совестью надеваю свою одежду, беру листочек и пишу записку:
«Больше я тебе ничего не должна. Деньги можешь перевести по номеру телефона».
И сбегаю.
Сегодняшним утром я разрываю все связи с этим мужчиной и забываю о нем.
По дороге домой захожу в кофейню, в туалете привожу себя в порядок, насколько это возможно. Мои волосы собраны в пучок, на лице нет косметики, одежда и обувь в порядке. И лишь румянец на щеках напоминает о том, что было.
Но я обязательно это все забуду.
Заказываю завтрак и чашечку кофе. Улыбаюсь, рассматривая прохожих через панорамное окно. Ищу плюсы во всем и даже умудряюсь их найти.
Как раз в этот момент приходит сообщение о переводе.
Далее, не отходя от кассы, так сказать, перевожу деньги за обучение Сашки. Часть откладываю на ремонт. Заказываю в интернете новый телефон для сына. Старый, к сожалению, восстановлению не подлежит. Звоню в риелторское агентство и договариваюсь о просмотре нескольких квартир.
Сразу едем смотреть. Останавливаюсь на первом же варианте — однушка в сталинке. Квартира не первой свежести, но все чистое и аккуратное.
— Почему цена такая невысокая? — спрашиваю риелтора.
— Дело в том, что она сдается на короткий срок. Хозяин этой квартиры живет в соседней, через стенку. Он планирует снести стену и объединить обе квартиры. Строительная бригада сможет приступить к работе лишь через четыре месяца, поэтому хозяин сдает ее за небольшие деньги, но на короткий срок. Но вам же это подходит? — выгибает бровь.
— Именно это мне и подходит, — хмыкаю довольно. — Дешево и ненадолго. Скажите, а что за хозяин? Не будет он наведываться сюда ежедневно?
Ага. Знаем мы таких хозяев — церберами следят за квартирантами, заваливаются без предупреждения и днем, и ночью.
— За это не переживайте. Абсолютно адекватный мужчина.
Подписываемся, и я лечу домой. Красота! Хоть пой.
— Сашка! Саш! — залетаю в квартиру Елены Михалны.
Сын выходит из кухни, поедая пирожок.
— Ну какой я Сашка, мамань? — демонстративно закатывает глаза. — Я Алекс!
Разуваюсь и подхожу к сыну:
— Так! А это что? — киваю на пирожок.
— Ну ма-а-а! — стонет.
— Ладно, ешь, — киваю. — Но не переусердствуй.
Из кухни выглядывает бабушка:
— Что за крик?
— Мы переезжаем! — произношу торжественно.
Матильда Адамовна хмурится.
— Я сняла квартиру, тут недалеко, кстати. Так что, Сашк, тебе будет удобно добираться в школу, — на моем лице широкая и довольная улыбка. — Бабуль, там небольшая однушка, так что…
— Мотя останется у меня, Ингуль, — встревает соседка. — Да, Моть?
— Угу, — кивает бабушка, не сводя с меня взгляда.
— Ма-ам, — тянет Алекс. — А что насчет моего обучения?
Хмурится, на его лице досада, перемешанная с необъяснимой виной.
Подхожу к сыну, целую его в висок:
— Я перевела деньги за год.
Сашкины глаза распахиваются:
— Серьезно?! Ты не шутишь?!
— Да какие уж тут шутки.
— Но откуда деньги? — удивляется.
Отмахиваюсь как можно беспечнее.
— Продала кое-что из своих старинных драгоценностей.
Гордость, например.
— Так что, Сань, собирайся. Мы переезжаем.
Сашка убегает к нам в квартиру, чтобы начать сбор вещей, а бабушка вытягивает меня на балкон, разглядывает пристально и прикуривает сигарету:
— Откуда деньги, Инга? Это как-то связано с тем, что ты не ночевала дома?
Бабушка у меня такая… смысла врать нет. Да и не хочу я этого, не заслужила она вранья.
— Будем считать, что отец Сани внес вклад в его счастливое будущее, — именно поэтому я выдаю ей полуправду.
Матильда Адамовна затягивается и выдыхает мне в лицо сигаретный дым.
— Ох, Инга… добегаешься, девочка.
— Это было взаимовыгодное и краткосрочное сотрудничество, бабуль.
— Неужто простила его? — спрашивает с сомнением.
— А он не просил прощения, бабуль. Как можно простить того, кто не раскаивается?
— Но деньги же он на сына дал? — продавливает.
— На сына. Да не совсем на сына, — говорю чуть тише: — Наверняка он даже не задумывался о том, оставила я ребенка или нет.
— В рожу бы ему плюнуть, — фыркает бабушка. — Это ж надо… почти тринадцать лет пацан без отца растет… А все из-за чего? Из-за того, что кто-то что-то сказал?
Что тут ответить? Вздыхаю.
— Ну бог с ним, допустим, поверил, молодой был, кровь горячая, все понимаю. Но потом-то мозг включиться должен?
— Мне кажется, он просто вычеркнул меня из своей жизни, и все.
— Но узнать-то можно было? У друзей? Друзей друзей? Из соцсетей, в конце концов? Твой папка слишком большая шишка, чтобы было невозможно разузнать про его дочь.
Распахивается дверь на балкон:
— Ма? Я гитару возьму? — у Сашки горят глаза.
Он такой у меня талантливый мальчик.
— Бери, сынок.
А я возьму себе чего-нибудь покрепче.
Глава 17
Никита
Инга сидит на кровати, подтянув к груди ноги. Смотрит на меня блестящим влюбленным взглядом. И я могу просить только об одном — чтобы это не заканчивалось никогда.
На ней моя растянутая футболка, на лице ни грамма косметики. Привалившись к обшарпанной стене общежития, Инга выглядит чужеродно. Будто все это слишком просто для нее. Но потертые, видавшие виды обои, старая скрипучая кровать и чай с «Мишкой на севере» совершенно ее не отпугивают, даже наоборот.
Расслабленная, она следит за тем, как я перебираю пальцами гитарные струны. Хочется сделать ей приятное, удивить, порадовать. Денег на что-то романтичное нет, поэтому я пользуюсь старым проверенным методом — охмуряю свою девчонку музыкой:
— Всем нашим встречам разлуки, увы, суждены,
Тих и печален ручей у янтарной сосны,
Пеплом несмелым подернулись угли костра,
Вот и окончилось все — расставаться пора.
Милая моя, солнышко лесное,
Где, в каких краях
Встретишься со мною?*
Неожиданно Инга кладет свою руку поверх моей, останавливая песню.
— Не понравилась? — спрашиваю ее.
— Понравилась, — улыбается виновато. — Только грустная очень. О любви и расставании. Как можно расстаться с тем, кого любишь?
— Я не знаю, милая, — поднимаю руку и глажу ее по щеке.
— У нас же так не будет? — спрашивает с надеждой.
— Конечно не будет! — уверенно отвечаю я.
— Папуль, а когда мы пойдем к соседям?
Женька прыгает рядом со мной в нетерпении.
Черт, я и забыл, что в мою квартиру сегодня заехали новые люди. Надо бы познакомиться с ними, чтобы иметь хоть малейшее представление о том, кто будет жить рядом. Пусть и недолгое время.
Риелтор сказала, что это семья со взрослым сыном. Неплохо было бы позвонить и предупредить о своем визите, но договор найма с номером телефона квартирантов остался на работе, а тревожить риелтора в вечерний час не хочется.
— Ладно, пойдем заглянем на минутку и вернемся.
Беру Жеку за руку и выходим на лестничную площадку.
Подходим вместе к двери, и я слышу, как из квартиры доносится гитарный перебор очень мелодичной советской песни Визбора. Замираю с занесенной вверх рукой. Женька тоже смотрит на меня удивленно. Это как удар под дых, как ушат холодной воды на голову. Каруселью несутся старые воспоминания, которые смешиваются с новыми. И вот я уже не понимаю, что из этого всего правда, а что выдумка.
За дверью начинают тихо напевать:
— Всем нашим встречам разлуки, увы, суждены. Тих и печален ручей у янтарной сосны…
Сложно разобрать, кто поет, но понятно, что делает это, преодолевая стеснение и очень ранимо. Я когда-то точно так же пел Разиной. Чувствую, будто влезаю на чужую территорию, краду то, что мне недоступно.
Заношу руку и коротко нажимаю кнопку дверного звонка.
Игра обрывается, следом открывается дверь.
Передо мной предстает пацан. Лет… сколько ему? Десять? Чуть больше? Мне кажется, я был таким же — в вечно растрепанной одежде, с вихрем нестриженных волос.
— Э-э-э? — тянет он.
Протягиваю руку и по-мужски здороваюсь:
— Привет. Я Никита. А это моя дочь Женя. Мы живем вот в соседней квартире.
Дочь пристально, с инквизиторской внимательностью, рассматривает нового соседа.
— Хозяева, значит, — многозначительно тянет пацан.
— Ага. Родители дома?
— Мама еще не пришла с работы, но должна вот-вот появиться, — смотрит на наручные часы и хмурится.
— А отец?
Пацан сразу подбирается, напрягается вмиг:
— С такими персонажами не знакомы.
Хм.. что ж. Это не мое дело.
— Я Алекс. А вы по какому вопросу?
— Да я… мы, в общем-то, познакомиться хотели. Номер телефона оставить. И вот еще, — показываю ему новый кран: — Там на кухне кран течет.
— Это да-а, — тянет и по-мужски цыкает, хорохорится. — Я его обмотал изолентой сегодня, чтоб в стену не лилось. Мама обещала прийти с работы и позвонить сантехнику.
— Вообще я думал отдать его твоему… — отцу, хочу сказать я, но вовремя торможу. — В общем, хотел отдать. Но, думаю, будет лучше, если я сам его поменяю, как считаешь?
Женька молчаливо переводит взгляд с меня на парня и обратно.
— Пф-ф, — закатывает глаза и протягивает руку, — да вы мне давайте, я сам его установлю.
— Сам? — сколько ж тебе лет, парень?
Алекс складывает руки на груди и усмехается:
— Знаете, как многому можно научиться, просматривая ролики в интернете? Мы в прошлом году бате друга помогали Солярис с севшим аккумулятором вскрывать с помощью двух лопаток и крючка. А вы говорите — кран!
— Вскрыли хоть? — усмехаюсь.
Занятный пацан. Хочет казаться старше, чем есть на самом деле.
— Конечно! — восклицает и тут же сникает: — Правда, краску немного поцарапали.
— Издержки, — сочувственно киваю я. — Понимаю. Давай договоримся так: я ставлю кран, а ты мне помогаешь? В конце концов, это моя вина, что вы заехали в квартиру с неисправным краном.
— Ладно, — отходит в сторону и пропускает в квартиру.
Женька залетает первая:
— А Алекс — это Александр или Алексей?
— Алекс это Алекс, — ершится парень.
— Нет. Алекс это же Саша, да? — Женька скидывает кислотного цвета шлепки и решительно топает вперед. — Я буду звать тебя Саня. А ты меня — Жека, ладно?
— А Жека — это Женевьева, так? — смеется. — Раз я Саня, тогда ты Женевьева.
И ржут на пару с Женькой. А я замираю в коридоре, не в силах отвести взгляда от этих двоих. В грудине что-то болезненно тянет, я не могу понять своих чувств.
— А что это ты играл? — спрашивает с интересом дочка. — Очень красивая песня.
— Это мамина любимая, — Алекс покрывается красными пятнами от смущения.
— Сыграешь мне? — Женька аж подпрыгивает на месте.
— Только если перестанешь называть меня Саней.
Женька шумно цокает, а я с усилием отрываю себя от этих двоих и иду на кухню. Алекс-Саня помогает, Женя делает вид, что помогает.
Параллельно пацан рассказывает, что в их с матерью квартиру жестко затопило, поэтому они вынуждены на время ремонта снять временное жилье. А я залезаю под раковину, чтобы установить кран, когда распахивается дверь в квартиру и знакомый женский голос спрашивает:
— Алекс, у нас гости?
Зажмуриваюсь.
Нет. Нет. Серьезно? Нет. Не верю.
«Солнышко лесное». Музыка В. Берковского и С. Никитина, слова Ю. Визбора.
Глава 18
Никита
Выпрямляюсь.
Замираем с Ингой. Мне кажется, я слышу панику, которая происходит в ее голове. Могу это понять, потому что я тоже, мягко говоря, в шоке от того, что судьба нас постоянно сталкивает лбами.
— Ингочка Арамовна! — кричит Женька и бежит к Инге.
Та по-прежнему находится в полнейшей растерянности, но, тем не менее распахивает объятия и ловит мою дочь.
Жека у меня худенькая, однако весит далеко не как пушинка. Видно, что Инге тяжело, но дочку она держит крепко.
— Привет, Жек, — улыбается ей.
Дочь обхватывает свою бывшую учительницу за шею и доверчиво прижимается к ее плечу. У меня внутри растекается ядовитый аммиак. Никогда не видел, как эти двое контактируют. И я точно ошибался в том, что Инга — бесполезное звено в жизни моей дочери. Ей определенно важна эта учительница.
Внутри нарастает огромный ком вины за то, что с моей подачи Разину лишили работы, а также за то, что я разорвал связь между Ингой и Женей. Это было моей ошибкой, признаю.
Я не имел на это права.
А еще у нее есть сын.
Надо же. Я даже подумать о таком не мог. А парень-то хороший. И видно, как любит ее, потому что следит за своей испуганной матерью с тревогой. Интересно, она была замужем? Откуда ребенок?
А еще, я, кажется, начинаю понимать, что те деньги были нужны не на отдых за границей.
Ох не на отдых…
— Привет, — стараюсь говорить как можно спокойнее.
— Привет, — выдавливает из себя Инга и опускает Женьку на пол.
Та начинает хлопать в ладоши и радостно прыгать:
— Ура! Ура! Мы будем жить совсем рядом! Инга Арамовна, а можно я буду приходить к вам в гости? У тети Маши родились такие красивенькие цыпляпа, и я их нарисовала. Можно я вам покажу? Я делала все так, как вы говорили. А еще у нас новая учительница. Она заставляет нас рисовать несколько раз одно и то же, пока не получится хорошо. Мне становится скучно, и она ругает меня.
Быстро моргаю. Надо же, а мне она ничего этого не говорила. Надо бы сменить школу, потому что от нее становится больше проблем, чем пользы.
Жека не может перестать болтать и продолжает щебетать:
— А вы теперь будете учить меня? Вы же рядом живете?! А хотите я покажу вам свои «Лего»? А еще у меня есть конструктор на магнитиках. А можно мы с Саней соберем башню?
Голова кругом. И явно не у меня одного.
— Ма-а, — тянет Алекс, — ты где была так долго? Я впустил Никиту с Женей, ничего? Я знаю, что нельзя, потому что они незнакомые, но у нас течет кран, да и Никита вроде как хозяин…
Вопросы со всех сторон, и тут Инга не выдерживает.
Оседает на стул, начинает тереть виски, переводя взгляд с меня на Жеку, с Жеки на своего сына.
— Мам, ты чего? — пацан подбегает к Инге и присаживается рядом с ней на корточки.
Женька тоже стоит рядом с ней и гладит по голове.
У меня все сжимается внутри от этой картины.
Притянула к себе этих двоих как магнитом. И я туда же, порываюсь подойти ближе, сделать что-то. Просто, блять, взять за руку.
Вместо этого я наливаю в стакан воды и приношу Инге. Та протягивает трясущуюся руку и забирает его, не касаясь меня.
— Все хорошо, сынок. Просто закружилась голова, — врет.
Отпивает воды и поворачивается к Жене:
— И тебе спасибо за заботу, Женечка, — улыбается. — Алекс, покажешь Жене свою клюшку? Мы пока поговорим с Никитой.
Алекс поворачивает голову и смотрит на меня с прищуром, будто оценивает, можно мне доверить свою мать или нет, а Жека начинает прыгать от радости.
— Пойдем, маленький монстр, — берет мою дочь за руку и уводит в спальню. На пороге, перед тем как закрыть дверь, замирает. Оборачивается и смотрит на меня по-взрослому: — Мам, я буду рядом. Зови, если что.
Маленький защитник. Разбирает какая-то внутренняя гордость за чужого ребенка, который понимает, что мать уязвима и боится, вдруг этой уязвимостью могут воспользоваться.
Дверь закрывается, и Инга встает.
— Сын играет в хоккей? — спрашиваю ее.
— Да. Мы завтра соберем вещи и съедем.
— Зачем? — хмурюсь.
— В каком смысле? — выпускает колючки.
— Я вас не прогонял, — складываю руки на груди и опираюсь бедром о кухонный стол.
— Мы не можем жить рядом, — ее голос дрожит.
— Почему? — выгибаю бровь.
— Что значит почему? У нас с тобой не те отношения, чтобы мы могли спокойно существовать в одной плоскости!
— Это из-за того, что ты переспала со мной за деньги? — меня бомбит, но я стараюсь держаться. Не хватало еще ругаться при детях.
— Тише ты! — испуганно прикрывает рот ладошкой.
— Или из-за того, что тебя уволили по моей просьбе?
Я не могу понять, о чем она думает. В выражении лица лишком много испуга. Игна переводит взгляд на дверь, за которой скрылись наши дети.
— Слишком много причин, Фадеев. Даже больше, чем ты думаешь, — вздыхает устало. — Нам лучше даже не начинать, Никита.
— Чего не начинать?
— Любые отношения, в том числе и товарно-денежные.
— По мне, так слишком поздно для этого, — произношу без сарказма.
Нет цели задеть Ингу и причинить боль. Больше нет. Мне вообще кажется, что я постоянно ошибаюсь в своих выводах насчет нее.
— Что ты предлагаешь? — спрашивает устало.
— Тебе нужна квартира. А мне нужны адекватные квартиранты. Мы взрослые люди, Инга. Почему бы нам не зарыть топор войны и попытаться поладить друг с другом? Обещаю, что не буду соваться к твоей семье и нарушать ваших границ.
— Но Женя?..
— Если ты не захочешь общаться с Жекой, — голос дергается. Сложно держать себя в руках, когда я обсуждаю то, что моя дочь не нужна людям, к которым она тянется, — я придумаю какую-нибудь причину и объясню своей дочери.
— Ты совсем, что ли? — возмущенно выгибает бровь и будто оживает. — Женя — замечательная девочка, и я бы могла позаниматься с ней. Если, ты захочешь, конечно.
— Было бы здорово, — пожимаю плечами.
Инга, похоже, размораживается и следит за моим движением. Сглатывает.
— И что, ты действительно готов разрешить нам с сыном жить тут?
— Я так понял, у вас непростая ситуация. Ты бы хотела, чтобы я выгнал вас?
— Нет, — отвечает тихо.
— Тогда решено.
— И что, будем мирно сосуществовать рядом?
— По крайней мере, постараемся это делать.
Инга кивает.
Что ж. Это будет что-то новенькое.
Глава 19
Инга
Их только двое. Никита и Женя. А жены у него, значит, нет.
— Ма, а ты знаешь этого Никиту, да? — Алекс начинает расспросы, едва за гостями закрывается дверь.
Когда я увидела тут Никиту, первая моя мысль была: я тронулась умом.
Нет, ну какова вероятность всего этого? В нашем мегаполисе сотни, возможно тысячи арендодателей ежедневно сдают квартиры. Как же меня занесло именно к Никите?
Почему я не могла наткнуться на безобидную старушку?
Еще никогда в жизни я так не нервничала, как сегодня. Эти двое рядом, и это была… катастрофа. Они же похожи! Я молилась про себя, пусть Никита не заподозрит, что Алекс имеет к нему какое-то отношение.
Хотя, может, и стоило бы, чтоб узнал? Я не глупая и понимаю: рано или поздно Сашка начнет выяснять и, возможно, даже докопается до правды. А еще ему нужен отец. И чем старше он становится, тем сильнее эта потребность в отце. Даже сильнее, чем во мне.
Готова ли я еще раз рассказать Никите правду об Алексе?
Нет.
В тот раз все это закончилось плохо. У меня была депрессия, я постоянно плакала. Отец выгнал из дома, из института пришлось забрать документы. Я боюсь подумать о том, что бы было, если бы не бабуля.
И вот Никита, который смотрит на своего сына и даже не задается вопросом — не его ли это мальчик?
Он совсем идиот, да? Или так до сих пор и верит в те бредни насчет моей легкодоступности? Господи ты боже мой, столько лет прошло.
Путем сеанса самостоятельного психоанализа и короткого внутреннего монолога я приняла решение: не ворошить того, что было. Видно же, что Никите нет до нас никакого дела. Мы поживем тут пару месяцев и съедем.
А сын… с сыном я обязательно поговорю и все объясню. Когда найду слова.
— Так как, мам? — Сашка нервно притопывает ногой в ожидании моего ответа.
— Я вела у его дочери уроки рисования.
— У мелкой? Мам, а случайно не из-за этого Никиты тебя поперли с работы? — хмурится и округляет глаза: — Да ла-а-адно?!
— Ты чего, Саш? Нет конечно. И вообще — откуда ты знаешь? Подслушивал? Или бабушка?
— Баба Мотя прекрасно пересказывает ежедневные события.
— Ты ел что-нибудь? — встаю со стула и подхожу к холодильнику.
— А ты разговор не переводи, — складывает руки на груди.
Достаю мясо с картошкой и раскладываю по тарелкам.
— Никита не при чем.
— Но ты его знаешь, — это звучит не как вопрос.
— Когда-то давно знала. В прошлой жизни.
Не поворачиваюсь к сыну, чтобы он не увидел моего выражения лица.
— Он тебя кинул, да? — понимающе говорит Алекс.
Резко поворачиваюсь:
— Что?
— Ой, мам. Ну я же не маленький. Девчонки всегда так говорят про мудаков, которые их бросили.
— Сашка! — ахаю я.
— Да перестань, — отмахивается он. — Так и что? Я прав?
Саша садится за стол, и я ставлю перед ним тарелку:
— Больно умный ты стал, сынок, — мягко журю его. — Все-то ты понимаешь и знаешь. Вот только не стоит тебе ворошить мое прошлое.
Сын не приступает к еде. Ковыряется вилкой и бросает на меня взгляды, а потом неожиданно выдает:
— Мам, ты же скажешь мне, если тебя обидит кто?
Кусок мяса встает поперек горла.
— Драться пойдешь? — спрашиваю шутливо, хотя от диалога вообще не смешно.
Саша выглядит серьезным. Он не шутит и не веселится. И я понимаю, что мой тринадцатилетний сын реально вступится за меня в случае чего. К глазам подкатывает волна слез, и я изо всех сил борюсь с ней.
Алекс видит все это и пересаживается на соседний со мной стул. Приобнимает за плечи, утыкается носом в шею и произносит дрожащим голосом:
— Мам, ты самое дорогое, что есть у меня. Ты думаешь, я маленький? Я же все понимаю и вижу. И то, как тебе тяжело. И то, как ты стараешься для меня. Я знаю, что он где-то есть. Мой отец. Я понятия не имею, отчего он отказался от меня, — а он отказался, я почему-то уверен в этом. Но ты знай. Хоккей, школа, телефон, шмотки — все это круто. Но ты самая. Самая-самая.
Слезы льются водопадом. Обнимаю своего маленького-взрослого сына и прижимаю к себе со всей силы.
— И насчет драться… Знаешь, сколько неприятностей может принести удар хоккейным шлемом в лицо? — смеется.
— Кстати о хоккее, — стираю слезы, медленно успокаиваясь. — Мне сегодня звонил твой тренер. Хвалил. Но говорил, что с самодисциплиной беда. Пока тебе везет, потому что ты органичен в этом спорте. Но когда пойдут серьезные ставки, ты должен будешь подходить ко всему более ответственно.
— Знаю я, ма, — вздыхает. — Исправлюсь. И спасибо за телефон. И за все остальное тоже спасибо, мам.
— Давай, сынок, я в тебя верю.
— Придешь завтра на матч?
— Обязательно!
Ужинаем, обсуждая предстоящее событие. Камень падает с души. Перед сном Сашка заглядывает на кухню, где я рассматриваю референсы для выставки. Полностью погруженная в работу, я не ожидаю подвоха.
— Никита знает моего отца, да?
Распахиваю глаза, глядя на сына. Соврать? Сказать правду? Что ответить? Это уже не двухлетний мальчик, которому можно рассказать историю о доблестном герое или космонавте.
— В некотором роде, — отвечаю уклончиво.
— Ясно.
— Иди спи, сынок. Поздно уже.
Кивает и уходит, а я еще долго сижу на кухне и пытаюсь собраться с мыслями.
Весь следующий день я пожираю себя изнутри. Правда. Эта долбаная правда. Имеет ли она право на существование? Должен ли сын знать отца, назвавшего его ошибкой? Имеет ли право этот «отец» на шанс реабилитироваться?
За матчем сына слежу внимательно, как всегда болея всем сердцем. Сашка выдает хорошие показатели, но пару раз лажает из-за спешки.
Тренер хвалит его, говорит, это отчасти потому, что команда еще притирается к новому игроку. Дает хорошие прогнозы. Так что, возможно, в следующем году нам все-таки выделят бюджетное место.
— Предлагаю это отметить! — восклицаю торжественно.
— Торт или бар? — Сашка играет бровями.
— Наглец! — смеясь, притягиваю его к себе за плечи.
Гуляем по вечернему городу.
— Давай зайдем в эту кофейню? — спрашивает Алекс. — О, смотри, тут и Никита!
Смотрю в панорамное окно. Фадеев сидит за столиком с какой-то брюнеткой и мило воркует. Ну что ж больно-то так, а?
Твой сын, Фадеев, только что отлично отыграл в команде. У него прекрасные успехи в школе. Он веселый, очень контактный. А еще Сашка чудесно играет на гитаре. Ту самую песню, которую пел мне ты. Помнишь?
Нет, конечно, нет. Ты не помнишь. Ты вычеркнул все, что было связано со мной, из своего прошлого.
Вот и иди, Никита, на все четыре стороны.
Без моего сына.
— Зайдем в другое место, — уверенно утягиваю удивленного, но не сопротивляющегося сына дальше.
Он оборачивается несколько раз, но вопросов не задает. И не надо, сынок. Потому что как ответить на них, я не знаю.
Глава 20
Инга
— Бабуль, я всего на пару дней, не переживай.
Матильда Адамовна попивает кофе с коньяком и зыркает на меня оценивающе:
— С кем едешь?
— С Веремеенко, — отвечаю как можно беспечнее.
— Со своим работодателем? — выгибает бровь. — Будь аккуратна с ним. Не нравится он мне.
Застегиваю небольшую дорожную сумку и бросаю ее на пол.
— Ты знакома с ним? Нет? Откуда тогда вот это «нравится-не нравится»?
— Считай это чутьем человека, прожившего жизнь. Я стара, как черепаха, и мудра не по годам. Много видела таких «благодетелей».
— Ясно, ага, — присаживаюсь перед ней на корточки и беру ее руки в свои: — Бабуль, мне больше тридцати, Степан тоже взрослый, обеспеченный мужик. Нравлюсь я ему, и что? Может, оно и к лучшему. Разгляжу в нем что-то на выходных. Сашка растет, ему мужское внимание не помешает.
— И ты наивно полагаешь, что залетный олигарх — лучший кандидат на эту должность? — выгибает седую бровь.
— Как знать.
— Чушь!
— Бабуль! Ладно, все. Нет смысла в ссоре. Присмотри за Сашкой, я вернусь завтра.
Степан заезжает за мной к условленному времени на огромном внедорожнике. Галантно открывает дверь, помогая сесть. Всю дорогу я чувствую себя как на иголках.
— Ты сегодня красивая, Инга.
— Спасибо, — в горле пересыхает.
— Хотя ты всегда красивая, — бросает на меня многозначительный взгляд.
— Спасибо, — повторяю попугайчиком.
— Знаешь, у меня было много разных женщин. Постарше и совсем молодых. Натуральных и накачанных силиконом. Умных и глупых, как пробка. Но такая, как ты, встретилась мне впервые.
Сжимаю кулак на коленке, и Веремеенко кладет свою руку поверх моей. Сглатываю. По спине начинает течь холодный пот.
— Какая — такая?
— Породистая, гордая, статная. Женственная, мудрая. Я слышал, у тебя финансовые трудности?
Они в прошлом, вообще-то. Но дело не в этом.
— Откуда вы знаете?
— Это совершенно неважно. И я готов тебе помочь с деньгами.
— Взамен на?..
Степан перекладывает руку на мое колено и слегка сжимает его. Потом ведет ее немного выше.
— На твою благосклонность, конечно же.
Сжимаю зубы. Сердце грохочет в груди, перебивая шум дороги и радио. Перехватываю руку Веремеенко и отлепляю от себя.
— У меня есть мужчина, Степан. И ему все это не придется по душе.
Нагло вру. Но что придумать, я не знаю. Когда вопрос становится вот так, хочется лишь одного — сбежать. Я ошибочно полагала, что с Веремеенко может что-то получиться. Он мне никогда не нравился, а сейчас и подавно. Играть с ним нельзя, надо сразу расставить все по своим местам. Права была бабуля.
— Брось, — Степан отмахивается. — Тем более мы можем сделать все так, чтобы никто не узнал.
— Перестаньте, Степан. Вы унижаете меня.
— Чем? Тем, что хочу тебе помочь? — искренне удивляется. — Ты не думай. Я не садист какой-нибудь. Просто ты красивая женщина, и я, как мужчина, хочу тебя.
Ледяные руки начинают трястись.
— И вместо того, чтобы начать ухаживать за мной, вы предлагаете деньги за секс?
— Просто я деловой человек, Инга. У меня мало времени. Я не могу себе позволить тратить драгоценные часы на ухаживания. Мне нужно здесь и сейчас.
— Тогда я вынуждена повторить: у меня есть мужчина.
— Что-то я не видел никаких мужчин в твоем окружении, — усмехается.
— Давай, дорогая, размораживайся. Будь поласковей и узнаешь, каким я могу быть заботливым и щедрым. Деваться тебе некуда, - Веремеенко произносит это пошло пробежавшись взглядом по моему телу.
Сцепляю зубы и остаток дороги молчу. Сто раз успеваю пожалеть о том, что согласилась на все это. Обдумываю, как можно показать Степану, что я не одна. Ну нет у меня на примете никого из парней.
Когда приезжаем к коттеджу друзей Веремеенко, уровень напряжения у меня критичен. Я в шаге от того, чтобы сбежать. Пешком уйти через лес.
Внутри куча людей, я не сразу фокусирую на всех них внимание. Взгляд лишь выцепляет знакомую фигуру Ромки, с которым я ходила тогда на вечер.
Мне надо спастись, и я совершаю абсолютно необдуманный поступок.
С криком: «Ромочка!» подбегаю к нему и вешаюсь на шею.
Не сразу замечаю Никиту, сидящего в углу на кресле. Он закинул ногу на колено и следит за мной ледяным уничижительным взглядом.
Черт.
— Ты ебнулась? — шепчет на ухо Рома.
— Пожалуйста-пожалуйста! Подыграй мне! Я ошиблась, когда согласилась сюда приехать с этим человеком. Он страшный, Ром. Умоляю тебя, как друга! Спаси меня! — молю.
— Тоже мне подруга, — хмыкает. — У меня тут жена вообще-то, приревнует!
— Я ей обязательно все объясню! Просто постой так пару секунд.
Смеюсь наигранно, зыркаю на Степана: увидел, нет? Потом на Никиту, которого явно бомбит от происходящего.
— Ты нахера Никите душу рвешь? Некрасиво.
— Он переживет, поверь. Знаешь, что стало с моей душой после него?
— Судя по тому, что ты делаешь, нет у тебя души, Разина!
— Вот именно! — кидаю со злостью. — Так что все просто. Он. Переживет! Ясно?! И вообще — я все это не ради него делаю. Много чести.
Глава 21
Никита
На вечеринке у Волкова я нажираюсь в хламину. Остро ощущается собственное одиночество, потому что все вокруг по парам. У всех любовь-морковь. Даже моя помощница Аделия, к которой я не так давно подкатывал, — и та облизывается на мужа.
У нас бы с ней все равно не получилось. Она хорошая девушка, но видно, что не моя.
А моя девушка отжигает с дядями постарше. Видел я ее тут недавно в ресторане с мордоворотом одним. Свалил еще до того, как она меня заметила.
И сын у нее.
От кого? Может, от него? Или от Лехи? Моего старого «друга», который хвалился жаркими встречами с Разиной. А потом поражался — какого хрена я не подкачу к ней? Всем же дает.
А я молчал, как упоротый. Не рассказывал о нас. Потому что рассказать — это нутро свое наизнанку вывернуть. А оно мне не надо совсем.
И что делать дальше? И с ней гадко, и без нее…
На второй день затянувшейся вечеринки беру себя в руки, перестаю бухать. Надо вернуть себе человеческий вид. Женька на пару дней осталась с Валей, а к дочери я должен вернуться отдохнувшим, а не дымящимся перегаром.
И вот только-только я собрал себя в кучу, как на пороге появляется эта сучка. Инга. Вместе со своим хахалем. И снова вроде шмотки ее обычные — джинсы и свитер, но выглядит так, сука, сексуально, что мозг плавится.
Сижу в кресле и словно маньяк наблюдаю за всем со стороны. Вижу, подходит к Роману. Вспоминаю, как увидел ее с ним на вечере и тронулся умом.
Разина, раскинув руки, вешается на Рому. Щебечет что-то, глазками стреляет. То в меня, то в этого своего… борова.
И все.
Нахер надо.
Вижу, что Аделию при виде Инги, обнимающейся с ее любимым, корежит. Она срывается и уходит на второй этаж, а я поднимаюсь следом. Та скидывает вещи в чемодан.
— Ты в город? — спрашиваю на пороге ее спальни.
— Угу.
Понятно. Значит, ей тоже тут находиться невмоготу.
— Возьмешь меня с собой? Я с Димой приехал, но оставаться тут не хочу.
— Конечно, поехали, — шмыгает носом. — Вдвоем веселее.
Плакала, значит. Согласен, все эти реверансы в исполнении Разиной выглядят мерзко.
Выходим на улицу. Вечер. Начинает морозить. К Аделии подлетает Рома.
— Аделия, не дури! На улице ливень стеной, темнеет! Ну куда ты одна?! — орет он.
— А я не одна, — переводит взгляд на меня.
Роман злится, но мне вообще насрать на все эти эмоции. И на Ингу тоже. Я просто хочу свалить отсюда.
Пока Аделия усаживается, ко мне подходит Рома. Сжимает мое плечо:
— Если ты хоть пальцем ее тронешь…
— С ума сошел, Волков? — реально охреневаю. — Думаешь, я не в курсе, что вы настойчиво «мирились» все эти два дня? Твоя она. Твоя. А мне чужих не надо. Доберемся до города и разъедемся в разные стороны.
Я понимаю его злость, но не представляю, почему он вел себя с Ингой так, будто она что-то значит для него.
— И, Ром, — решаю добить его напоследок, — это, конечно, не мое дело, но ты бы сразу определился, кто тебе больше по нраву. Темненькая, — киваю на Делю, — или светленькая, — указываю подбородком на Ингу. — Обеих ведь не унесешь. Надорвешься.
Хлопаю его по плечу и оставляю переваривать месседж. Но Волков так просто не отпускает меня:
— А ты, прежде чем делать выводы, поговорил бы для начала со светленькой. Понимаешь же, что неспроста она все это замутила.
Смотрю на Ингу, которую трясет. После ее выходки никто из девочек не подошел к ней. Парням она безразлична, тут у каждого своя богиня. Что-то щемит внутри от вида уязвимой Разиной. Потому что вижу — боится. А вот чего? Может, этот Степан сделал что по дороге сюда?
Если бы она подошла не к Роме, а ко мне. Сказала, объяснила. А не устроила этот цирк с конями... Мысленно отмахиваюсь. Надо ехать домой. К Женьке.
Срываемся с Делей быстро. Выезжаем на трассу. Дворники работают без остановки.
Трасса хреновая, да. Температура опускается уже ниже двух градусов, но упорно продолжает хреначить дождь. Дорога блестит. Деля сбрасывает скорость и едет тише.
Бросаю на нее взгляд. Нервничает, да.
— Мне кажется или дорогая скользкая? — спрашиваю с тревогой.
— Как стекло, — голос у нее сдавленный. Переживает.
— Давай спокойно, без резких движений. Через пару километров будет поселок. Предлагаю заехать и переночевать там, — говорю спокойно.
— Хорошо, — в ее голосе паника.
Аделия на грани, но машина идет уверенно и спокойно.
— Сейчас будет поворот, — указываю ей направление.
Автомобиль плавно поворачивает, но все это бесполезно, потому что навстречу на большой скорости несется долбоеб. Встречная тачка не вписывается в поворот, ее начинает закручивать.
Прилетает сильный удар с моей стороны, меня дезориентирует и оглушает. Я понимаю, что машину кидает во все стороны, но вообще ничего не могу разобрать.
Кажется, это длится бесконечно. И остановить никак. В итоге мы утыкаемся в сугроб. Наступает оглушающая тишина.
Секунда, две. И на меня обрушивается весь мир. Писк каких-то датчиков, стон — чей? Мой или Делин? Перевожу взгляд на нее. Сидит, обхватив руками живот, и дрожит, словно осиновый лист.
Я чувствую, как по шее течет что-то горячее. Руки и ноги немеют.
И вот тут я отчетливо понимаю: времени мало. На улице мороз, а трассой пользуются нечасто. Возможно, в такую погоду вообще никто не проедет.
На автопилоте, из последних сил, протягиваю руку к бортовому компьютеру и нажимаю кнопку экстренного контакта. Не удивляюсь, когда вижу, что идет звонок Роману. Это мне и нужно.
— Деля? — в динамике машины звучит его встревоженный голос.
Деля отмораживается и начинает плакать, но сказать ни слова не может.
— Отследи геолокацию машины, — произношу сдавленно. Каждый вздох причиняет боль. — В нас врезались, мы в кювете. Вызывай скорую и ментов.
Аделия кладет голову на руль и начинает плакать, а я устало закрываю глаза, потому что держать их открытыми становится просто невозможно.
Отъезжаю в темноту.
Глава 22
Инга
Зачем… Господи, зачем я согласилась ехать сюда?
— Роман — это тот мужчина, о котором ты говорила? — Степан спрашивает, будто издеваясь. — А он в курсе, что он твой?
Веремеенко указывает подбородком на Романа, который не находит себе места после того, как уехала Аделия.
— Твое маленькое представление не удалось, Инга, — Степан улыбается обманчиво добродушно.
Организую ему выставку и разорву все контакты. Надо держаться подальше от этого мужика. Бабушка была права: с ним что-то не так.
— А с чего ты взял, что это представление для тебя? — спрашиваю холодно. — Тот, для кого оно устраивалось, уже покинул этот дом. Так что, полагаю, мой небольшой демарш все же удался.
Выдавливаю кривую улыбку, рассматривая обтекающего Степана.
Я блефую, да. Все это было для Степана, но рикошетом прилетело Никите. Жаль, что я первым увидела Рому. Фадеев сидел в углу, тихо и незаметно. Иначе я бы подошла к Никите и попросила его подыграть.
— Как бы то ни было, — Веремеенко откашливается, — мое предложение актуально.
Надо валить отсюда. Я не хочу ехать обратно со Степаном. Наедине, в закрытой машине. Нет уж. Увольте.
— Да блять! — пинает кресло Рома.
Сажусь на диван рядом с ним и хватаюсь за голову.
— Прости, Ром.
— Сам виноват. Повелся на твои слова. А ведь у меня только с женой налаживаться все начало!
Рома наливает себе виски и выпивает залпом.
— Я поговорю с ней, Ром. Скажи, как ее найти, я поеду и все объясню. Она поймет. Как женщина женщину поймет.
— Не надо. Я сам. Подумает еще, что я тебя подослал.
Женская половина компании упорно игнорирует меня. Не могу злиться на них, знаю, что наделала делов.
За окном поливает дождь, температура уверенно падает. Нехорошо все это.
— Они же нормально доберутся домой? — спрашиваю с тревогой у
Ромы.
Тот сам не находит себе места. У него звонит телефон, и дальше начинается ад. Рома хватает ключи от машины, его братья останавливают его, потому что он выпил.
Я даже не замечаю, как по щекам текут слезы.
В итоге отвезти его вызывается один из братьев — Влад. Я быстро одеваюсь и подбегаю к ним:
— Я с вами.
Едем целую вечность. Обстановка накалена.
Могу ли я ненавидеть себя еще больше?
Все это — моя вина.
Аделия и Никита попали в аварию, и бог знает, чем все это обернется. А ведь если бы я не подошла к Ромке, если бы не приехала сюда… все бы было иначе. Какого черта меня понесло сюда со Степаном?
И он тоже урод юркий. Постелил мне гладко, а потом толкнул с пинка.
Подъезжаем к месту аварии. Все выглядит, как в страшном сне. Машина покореженная, на молочной коже салона кровь… на пассажирском сидении. Закрываю рот рукой, сдерживая крик и оседая. Меня ловит Влад, резко выдергивая вверх.
— Где люди из этой машины? — орет Рома.
— Увезли на скорой в первую больницу. У девушки подозрение на сотрясение и ушиб грудной клетки, — рапортует врач, не отрываясь от рыдающей пациентки. — У парня предварительно перелом ноги, черепно-мозговая, возможно, что-то еще.
Срываемся дальше.
Меня трясет. Это моя вина. Моя вина. Моя.
Что мне делать, Господи? Сбереги Никиту и ту девушку, они ни при чем. Это моя вина. Только я виновата. Это из-за меня они.
— Это я виновата… я виновата. Думала, сделаю это и он отстанет. Думала, сделаю — и станет легче. Только не становится ни хрена. Только хуже делаю и ему, и себе. Не надо было мне возвращаться. В этом городе слишком больно… всем.
Откровенно истерю, но успокаивать меня никто не спешит. Никому не жалко меня, и это объяснимо. Каждый знает, из-за кого так случилось. Да что тут говорить, мне самой себя не жаль. Если бы я еще могла как-то контролировать свою истерику…
Залетаем в приемный покой.
— Вы к кому?! — спрашивает медсестра.
— Дигай и Фадеев должны были поступить полчаса назад.
Девушка громко вздыхает.
— Кем приходитесь?
— Родственники!
— Документы, пожалуйста, — смотрит на нас по очереди.
Кладем паспорта на стойку, пока сестра рассматривает их.
Влад соображает быстрее. Вытаскивает красную купюру и рявкает:
— Живее!
Сестра подпрыгивает от неожиданности, но забирает деньги и тут же объявляет нам:
— Фадеев в травматологии. Подозрение на черепно-мозговую травму. Дигай в гинекологии.
Черепно-мозговая травма? Боже… а что, если там будут непоправимые последствия? Господи…
— Ги-гинекологии? — заикаясь, спрашивает Рома. — С хера ль в гинекологии?! Она ж в аварии побывала.
— Спросите у лечащего врача.
Господи, неужели она еще и беременная… Хватаюсь за голову. Я чуть не угробила целых три жизни!
— Где гинекология? — спрашивает Влад.
— Третий этаж. Дальше подскажут. Травматология — второй этаж, — отвечает сестра.
Разбегаемся в разные стороны.
Сбереги их, слышишь? Сбереги… Лучше спроси с меня.
Глава 23
Инга
— Кем вы приходитесь Фадееву?
Кем? Кем? Быстро моргаю, соображая. Скажу правду — отправят на все четыре стороны. Совру — узнаю, как себя чувствует Никита. А мне очень надо узнать.
— Жена, — отвечаю уверенно.
Доктор поправляет очки на носу и окидывает меня пристальным взглядом. Не знаю, то ли тремор во всем теле его удовлетворяет, то ли слезы, которые и не думали превращаться, но он начинает рассказывать:
— Ну что ж. Раз жена. Сотрясение, перелом большеберцовой кости, множественные травмы и ушибы. На данный момент пациент спит. Ему вкололи седативное, и он отдыхает.
Слава богу! Осталось узнать, как Аделия.
— Можно его увидеть?
— Приходите завтра. Больного переведут в палату, и вы сможете его навестить.
— Нет, я подожду тут, — решительно киваю и опускаюсь на стул.
Доктор садится рядом, кладет руку мне на плечо и говорит мягче:
— Поезжайте домой. Отдохните. Привезите Фадееву необходимые вещи. Он останется у нас на некоторое время, будет под наблюдением.
Домой? Куда домой? В город? Далеко, я сейчас туда не доберусь. Обратно в дом, где Степан? Нет уж.
— Вы знаете, я все же останусь тут, — выдавливаю улыбку. — А вещи привезут, я попрошу.
Врач кивает и уходит, понимая, что со мной бессмысленно спорить. Звоню Роме, который собирается возвращаться на место аварии, и прошу привезти чемодан Никиты. Он обещает это сделать, а еще привезти мою сумку, которая осталась в доме у Волкова.
Расспрашиваю его об Аделии. Он рассказывает с неохотой. Пока что точно не понятно, какие будут последствия и что с ребенком, но надежды только на лучшее.
Будто разом исчезает придавливающая грудь многотонная плита. Дышу, успокаиваясь. Все хорошо. Все обязательно будет хорошо. Закрываю глаза и откидываю голову назад.
Проваливаюсь в сон, а проснувшись, теряюсь во времени. Спускаюсь на этаж ниже, покупаю отвратительный кофе в кофейном аппарате. Часы показывают пять утра. Надо бы позвонить сестре Никиты Валентине и сообщить ей о происшествии.
Приезжает Рома и отдает мне две сумки, мою и Никиты. Не знаю, хватит ли там одежды для Ника, потому что сумка реально маленькая.
Скорее всего, нужно будет привезти вещи для Фадеева.
Дожидаюсь семи утра. Набираю Валентину, коротко описываю ей ситуацию.
— Инга Арамовна, что же делать? — слышу, что она начинает плакать.
— Нужно привезти его вещи.
— Дело в том, что нашей тетке, Марии, тоже стало плохо. Ее в больницу положили, в кардиологию. А у нее тут хозяйство — мама дорогая! Я не могу сорваться, мне надо, чтобы меня кто-то подменил.
— Я бы могла привезти вещи, но мне надо как-то попасть в квартиру.
— Так это запросто. В квартире, где вы живете, в кухне, на самой верхней полке лежат ключи от его квартиры.
— Я думала, это дубликат наших, — произношу растерянно.
— Нет-нет. Инга, миленькая, помоги, прошу. Ну не могу я сорваться, понимаешь? Да и Женька тут, куда ее деть?
— Хорошо, Валя, не переживай, я все сделаю, как ты сказала, — киваю болванчиком, даже не замечая, как мы с ней перешли на ты. — Валь, ему бы телефон еще… его всмятку.
— Возьми в кабинете в письменном столе. Там лежат какие-то трубки.
Прощаемся с сестрой Никиты.
— Фадеева? — вырастает передо мной врач.
В горле пересыхает. Сил на то, чтобы объяснить, что я не Фадеева, нет. Просто киваю. Послушно иду за доктором. Интересно, и что, они вот так любую могли бы провести сюда? Достаточно представиться женой? И даже не проверили?
— Он в этой палате. Пока один, но скоро подселят второго пациента. Поговорите пока. Но недолго и без стрессов. Хорошо?
Доктор уходит, а я замираю перед закрытой дверью. Что будет, когда я войду? Сколько ненависти выльется на меня? Как стану отбиваться? Что придумать?
Но и оставить его не могу. Не по совести это. Всю жизнь себя корить буду за то, что случилось.
Тяну ручку вниз. Она скрипит, как старая телега, кажется, даже на улице слышен этот скрип.
Вхожу в светлую палату. Обычная комната. Две кровати вдоль стен, два окна, свет утреннего солнца затапливает все вокруг. Одна койка пустая, на второй лежит Никита.
Маленький какой-то. Резко похудевший за эту ночь. Лицо в синяках, на правой половине лица множественные царапины, гематомы. На виске шов, губа разбита, голова перемотана, через бинты видна кровь. Нижняя часть тела прикрыта одеялом.
Никита расфокусированно наблюдает за мной.
Внутри меня все болезненно накалено. Неважно, как я отношусь к нему, то, что я устроила — непростительно. Как бы я хотела отмотать все назад и сделать по другому.
Слышу, как кто-то в палате всхлипывает, и не сразу понимаю, что это мой плач. Плечи у меня трясутся, ноги ватные, я иду вперед, шаркая пятками, потому что выше поднять ноги нет сил. До боли закусываю губу, сжимаю руки в кулаки.
Опускаюсь на стул, не сводя взгляд с Никиты.
— Привет, — шепчу.
— Мне сказали, что вы моя жена, — говорит хриплым, почти стариковским голосом. — Это, наверное, какая-то ошибка, потому что я вас не знаю. И жены у меня нет.
Дыхание замирает, сердце замораживается в ту же секунду. Закрываю лицо ладонями и, не в силах сдерживаться, рыдаю.
Глава 24
Никита
Она сидит передо мной и плачет. Совершенно точно у нее истерика. Я бы, может, и подошел к ней, успокоил. Что-то сказал. Но мне тяжело дышать, каждый вздох отдает болью в груди, я просто физически не могу двигаться.
Сказали, что основной удар пришелся в пассажирское место. Туда, где сидел я. Водитель отделался малой кровью.
Теперь у меня не переставая гудит башка, перемотанная бинтом, ногу я вообще не чувствую, хотя меня уверили, что она есть. Лицу больно, я чувствую, как тянет шов на виске. Спроси, что у меня не болит, — и я не найдусь с ответом.
А она продолжает завывать. Тихонечко так, чисто по-женски скулит в раскрытые ладони.
— Ладно, Разина, не реви, — набираю в легкие воздуха, но кислород не доходит до места назначения, боль растекается по грудине, и я стону.
— Сволочь ты, Фадеев. Я-то думала, у тебя амнезия, — вытирает мокрое лицо и смотрит с тревогой.
Я моргаю несколько раз и рассматриваю Ингу. М-да, выглядит она не очень. Измученная, под глазами черные мешки, щеки впали. Глаза красные, будто она плакала несколько часов.
— Какого лешего тебя сюда принесло?
Я злюсь на нее. И за то, что она устроила это представление с
Ромой, и за то, что видит сейчас мою уязвимость.
— Надо было остаться в стороне? — спрашивает устало.
— Надо было, — киваю.
Инга опускает глаза в пол, замирает.
— Прости меня, — говорит тихо, но уверенно.
— За что? — удивляюсь я. — Твоей вины в этой аварии нет. Кто-то не учел погодные условия и набрал слишком высокую скорость, не смог безопасно завершить маневр и спровоцировал аварию.
— Если бы не я, вы бы никуда не поехали в непогоду.
— Это да, — все-таки вздыхаю и тут же кривлюсь от боли.
— Надо было отказаться от поездки с Веремеенко, — она будто разговаривает сама с собой. — Надо было остаться дома. Надо было никогда не возвращаться в этот город.
— Разина, прекрати. Еще надень на себя рясу и уйди в монастырь грехи замаливать. Случилось то, что случилось, — сглатываю. — Как Аделия?
— Она беременна. Ты знал? — отрицательно качаю головой. Не знал, но я не удивлен. — С ребенком вроде как все хорошо, но Роман забирает ее в город, в частную клинику.
— Это хорошо.
— А тебе пока запретили смену больницы.
— Да и похрен. Мне и тут неплохо, — отвечаю безразлично. — Сестре надо бы позвонить, попросить присмотреть за дочерью.
— Я все сделала. Валя плакала. Я не знаю, сказала ли она Жене… — снова закрывает лицо руками. — Господи, Женька…
— Перестанешь ты причитать или нет? Лучше воды дай.
Пить хочется пиздец как. Всю глотку дерет.
Пока Разина шаманит с водой, наблюдаю за ней.
— Инга. Почему ты во вчерашней одежде?
Она бросает на меня короткий взгляд.
— А в чем я должна быть? Мы приехали через несколько минут после аварии.
— Почему не уехала домой?
Что-то давит в груди. Какая-то струна натягивается, готовая вот-вот оборваться.
— Я не могла оставить тебя одного, — пожимает плечами и грустно усмехается. — Я ведь жена твоя. Прости, что сказала это врачу. Иначе к тебе не пустили бы. У них тут вообще бардак. Получается, любая может прийти и представиться твоей женой. Они даже не проверяют. У тебя же нет штампа о браке? В общем, прости за обман.
Молчу. Надо бы сказать что-то… но я упорно молчу.
— Не стыдно тебе? — спрашиваю ее без тени веселья. — Врать не стыдно?
Спрашиваю я о тех объятиях с Ромой? О ее мужиках? О том, что она хотела повесить чужого ребенка на меня? Сам не знаю.
— Стыдно, Никита, — отвечает серьезно. — А тебе, Никит, хорошо спится? Часто вспоминаешь, как отправлял меня на аборт?
Дрожащий голос Инги наливается силой и из слабого, раздавленного превращается в твердый, как камень.
— Практически никогда, — отвечаю ей. — То был не мой ребенок, Инга. Он не имел ко мне никакого отношения.
Я вру ей.
Я часто прокручивал в голове наш разговор. Был ли ребенок моим? На тот момент, когда она пришла ко мне, мы не спали уже больше двух месяцев. О детях узнают раньше, разве нет? Так что этот ребенок был зачат явно после меня. И без помощи меня.
Мои слова часто эхом звенят в ушах. Имел ли я право называть ее ребенка ошибкой? Нет, конечно нет. Я был молод, зол и импульсивен. Все это не очень хороший набор чувств, который привел меня в отправную точку ненависти к Разиной.
Мне хочется сказать Инге, как мне жаль. Хочется сказать ей, как я рад, что она все-таки смогла забеременеть после всего этого и родила прекрасного пацана.
Смотрим с ней глаза в глаза. Она сканирует меня взглядом, а после кивает и отворачивается. Наливает в стакан воды из графина. Подходит ко мне и замирает со стаканом в руке.
Разина поджимает губы, в глазах разгорается злоба. Я вижу, как она хочет выплеснуть эту воду на меня. И, черт возьми, я хочу, чтобы она так сделала. Но Инга видит мою беспомощность. Я не могу даже головой пошевелить. Она понимает: ей придется поить меня из стаканчика, как ребенка, и присаживается рядом со мной на корточки, готовясь сделать это.
— А вот жалеть меня не надо, Разина, — выплевываю со злостью. — Поставь стакан и уходи.
Секунда на раздумья.
Инга встает, с грохотом ставит стакан на стол, разворачивается и уходит. Возле двери замирает, ее спина напряжена.
— Я вернусь вечером, — произносит холодно. И далее, издеваясь надо мной: — Не скучай.
— Сука, — шиплю в закрытую дверь и перевожу взгляд на стакан, сглатываю.
Ощущения такие, будто подохну сейчас без воды, а сил поднять руку нет.
Распахивается дверь, и входит медсестра лет сорока:
— Ну что, касатик, водички хочется?
— Сил нет как.
Она помогает мне попить, а потом дает лекарства, от которых голова практически отъезжает.
— Она попросила вас прийти, да? — я так и не понял, задал ли я вслух этот вопрос, потому что чернота накрыла меня и ответа я так и не услышал.
Глава 25
Инга
— Прекрати ездить ко мне, — злится.
Я тоже злюсь. И на него, и на себя. Но чувство вины не дает мне забить на эту ситуацию и жить дальше, будто ничего не случилось.
— Я привезла тебе свежую одежду. Мог бы просто поблагодарить.
Синяки Никиты растеклись желто-фиолетовыми пятнами по всему телу. На ребрах синяк выглядит особо жутко. Еще несколько на предплечьях, про лицо я вообще молчу.
Видя мой интерес к своему телу, Фадеев надевает футболку и тянет одеяло вверх.
— И облизываться на меня прекрати, — скалится.
— Шутишь? — выгибаю бровь. — В гроб краше кладут.
— Шла бы ты отсюда, Разина. Не надо нам тут про гроб, — косится на своего соседа, мужика лет пятидесяти, который выглядит еще хуже, чем Никита.
Я так поняла, сосед тоже попал в ДТП в ту ночь, но отделался куда большими увечьями.
— Одежду тебе оставлю свежую и уйду. — Неблагодарная ты сволочь, хочется добавить мне, но я сцепляю зубы и молчу.
— Вот и иди, — Никита кивает на дверь. — Хотя нет. Подожди. Как там Женька?
Уже неделю я приезжаю к нему в больницу как к себе на работу — сутки через сутки. Почему? Больше некому. Но это не основная причина. По большей степени я это делаю, потому что вина давит на меня слишком сильно.
Я катаюсь сюда на электричках, благо ехать недалеко, каких-то полчаса. Встаю рано утром и приезжаю на первой электричке, а потом обратно в город, на работу. Степан пока держится на расстоянии.
Да и я, честно говоря, от всех этих качелей вымоталась.
— Жека с Валей в деревне. Вашу тетку выписали, и теперь Валя зашивается, потому что за ней нужен уход.
— Не вовремя, блять, все это, — Никита отводит голову в сторону.
— Когда тебя выписывают? — спрашиваю я.
— Через три дня.
— Я заберу Женю, и мы приедем за тобой.
— Нет, — тут же протестует. — Я попрошу друга, он доставит меня домой.
— Тогда я навещу твою тетку в деревне и привезу девочку.
— Я попрошу Валентину. — Упертый придурок.
— Она не оставит вашу тетку. Прекрати, Фадеев. Я могу и хочу помочь. Съезжу за Женькой, она побудет с нами. Потом приедешь ты, и мне уже не придется кататься сюда.
— Инга, ты могла бы и не кататься, тебя никто не просил.
Взъерошиваю волосы и тяжело вздыхаю.
— Выруби свой пубертат, Никита, — шиплю сквозь зубы. — Тебе нужна помощь. В том числе с дочерью. Подумай о ней.
— Полагаешь, я не думаю о ней? — вспыхивает.
— Полагаю, ты ненавидишь меня сильнее, чем осознаешь реальный масштаб проблемы. Никита, тебе нужна помощь. Как ты собираешься функционировать с перемотанной башкой и ногой в гипсе? Да на тебе места живого нет! Тебе даже дышать больно. Женю нужно водить в сад, в художку, в конце концов, надо закупать продукты, стирать, выносить мусор!
— Для всего этого есть доставка и люди, которым можно заплатить! — Вот упертый баран! — А Женька… месяц не походит в сад и в художку. Ничего страшного.
Качаю головой:
— Я сейчас уйду, а ты подумай обо всем. За тобой нужен уход. Элементарно нужно обрабатывать швы. Кто это будет делать? И ты не можешь закрыться с Женькой на целый месяц в квартире. Это ненормально, — и заканчиваю как можно мягче: — Я хочу помочь, Никита.
Он тяжело вздыхает и смотрит на меня устало:
— Инга, думаешь я не понимаю, что ты права? Во всем, блин права. А я чувствую себя полнейшим придурком, но не могу я так… Ты ухаживаешь за мной, хотя должна ненавидеть за все что я сделал с тобой. И я, черт возьми, вообще не понимаю, откуда в тебе это сострадание ко мне?
Сажусь на стул перед ним и придвигаюсь ближе:
— Считай, что я это делаю ради твоей дочери. Чтобы ты как можно скорее поправился и был рядом с ней. В нормальном и полностью функционирующем состоянии.
— Хорошо, Разина, — говорит устало.
Я поднимаюсь со стула и ухожу, в дверях Никита окликает меня:
— Инга, спасибо тебе. За все.
Киваю и ухожу. В электричке обратно в город едва не засыпаю. Весь день кручусь как белка в колесе. Открытие выставки уже через четыре дня. Финишная прямая.
Степан периодически отсвечивает на горизонте, но я делаю все, что в моих силах, чтобы не оставаться с ним наедине. Разговариваю с Ромой. На фоне новости о том, что Аделия беременна, он стал мягче, оттаял и больше не материт меня при каждом разговоре. Деля еще в больнице, но это скорее загон Волкова. Она чувствует себя прекрасно, что не может меня не радовать.
Добираюсь домой просто без сил. На пороге Сашка.
— Я там яичницу пожарил, мам. Будешь?
Сажусь на пуфик у входа и скидываю ботинки, устало прикрываю глаза.
— Ничего не хочу, — выдавливаю улыбку.
— Да щас! — сын сердится.
— Иду, иду, — вздыхаю. — Только руки помою.
Сидим вдвоем. Я ужинаю, Саша смотрит на меня выжидающе. Он не знает точно, что именно случилось, но понимает — что-то не очень хорошее.
— Сашка, как дела в школе?
— Пойдет, — отмахивается. — Одноклассники — придурки. Но они и в предыдущей школе были придурками.
— Обижают? — спрашиваю аккуратно.
— Меня? — Алекс удивленно вскидывает брови, и я киваю. — Пф-ф! Видела мою клюшку? Пусть только попробуют.
— А кого тогда? — ясно, что дело касается девчочки.
— Алинку Птицыну. Она немного полненькая, — щеки Сашки заливаются румянцем.
О-о-о, что это такое? Мой сын влюбился?
— Они ее травят из-за полноты? — доходит до меня.
— Не то чтобы травят. Но обижают, да. Я разговаривал с ней, пытался объяснить, чтобы она не слушала этих придурков. И с Вовкой говорил, чтобы отвалил от нее. Короче, присматриваю.
Уши у сына просто пунцовые, а я не могу сдержать улыбку. Кладу свою руку поверх руки сына:
— Ты у меня молодец. Если тебе будет нужна помощь…
— Знаю, — улыбается. — Ма, у нас игра через две недели. Придешь?
— Обязательно. Саш, тут такое дело. Никите и Жене нужна наша помощь.
Рассказываю облегченную версию событий, сглаживая некие детали. Саша хмурится, но принимает мою историю. Через пару дней еду в деревню за Женей. Девочка счастлива, что наконец-то увидит папу, — соскучился ребенок.
Хозяйничаю в квартире Фадеевых. Быстро прибираюсь, готовлю борщ и мясо с картошкой. На несколько дней хватит.
Женька активно помогает. С тренировки возвращается Алекс, облизывается на борщ. Решаю, что ничего страшного не случится, если я покормлю детей вместе.
Открывается дверь, и в квартиру, ковыляя на костылях, входит Никита. Видя меня, он закатывает глаза:
— Да что ж такое, Разина?
Да. Просто явно не будет.