Глава 26

Никита

— Мелочь, не вертись!

— Сам ты мелочь. А я, между прочим, ненавижу косички. И бантики тоже не люблю.

— Ну знаешь, я так-то тоже не кайфую от них.

— Может, подождем твою маму? — Женя шипит и жмурится. — Пусть она мне хвостики завяжет?

— Прости, мелочь, — вздыхает Алекс и с жалостью смотрит на мою дочь. — У меня плохо получается?

— Ну так… не очень. Ты скоро? — хнычет.

— Никита, а ты точно не можешь заплести косички? — спрашивает со стоном Сашка.

У меня одна рука по-прежнему ноет, пальцы двигаются с огромной болью — результат удара.

— Если бы я мог, — поджимаю губы.

Я никогда в жизни не чувствовал себя таким немощным, как сейчас. Последние несколько дней превратили мою жизнь в новое кино, которое я смотрю, если честно, с большой охотой.

Алекс и Инга потрясающим образом интегрировались в мою жизнь. Сашка даже однажды остался ночевать у нас с дочерью. Удивительно, но они поладили. Сын Инги пришел к нам в гости поиграть с Жекой, которая совсем взгрустнула в последнее время. Они потеряли счет времени, и Саша уснул на диване в гостиной. Когда Инга пришла за сыном, я предложил не трогать его.

Пусть спит, что такого?

Инга ушла к себе шокированная, кажется, она все же до конца и не поняла, как так вышло.

Я перестал понимать, сколько раз в день Разины бегали к нам, а Женька к ним.

Сейчас же позвонила Инга и попросила Сашу заплести Женьке комички. У дочери сегодня утренник в художке, и она должна быть там. Кстати, после того, как Инга стала заниматься рисованием с Женей, та стала значительно спокойнее, переставала рисовать жуткие черные картины.

Инга.

Знаю, что не заслужил ее и всего, что она делает для меня. Знаю, что мудак и тварь. Думал о ней плохо, незаслуженно делал вещи, которые ставили ее в сложное положение и унижали. Если честно, я не представляю масштаба чувства вины, которое держит ее рядом со мной и моей дочерью, но эгоистично, в душе, радуюсь этому.

Вся моя жизнь круто поменялась с пришествием в нее Инги и Сашки. Я понятия не имею, как Инга вывозит все это.

Ведь вижу, что тянет на себе слишком много. Похудела, осунулась. Утром отводит Женьку в сад, убегает на работу — у нее вовсю идет подготовка к выставке — потом вечером забирает мою дочь из сада, отводит в художку.

Прибегает домой, готовит, бежит за Женькой.

Поначалу она пыталась готовить на два дома, но потом я уговорил ее остановиться, и Инга стала хозяйничать у меня в квартире. Тут же мы обедали и ужинали. Все вместе. Вчетвером.

Я не понимаю, как к этому относиться. У меня внутри полнейший диссонанс. Внешне мы выглядим как настоящая полноценная семья, но на деле… боже, мы же все чужие друг другу!

Несмотря ни на что, я должен признаться себе, что мой дом ожил. Задышал, пробудился. Что эта женщина делает с моей жизнью?!

— Давай, Женька, надо надеть платье, — уговаривает ее Саша.

Дочка стонет:

— А можно джинсы? — спрашивает она.

— Слушай, ну какая принцесса в джинсах?

Дочка делает вид, что ее тошнит, а Алекс истерически ржет и складывается пополам. Я тоже не могу сдержаться и смеюсь.

— Я не принцесса! — кричит Женька и тянется к своим потертым джинсам.

— Хорошо-хорошо, маленький монстр! — сдавленно говорит Алекс и продолжает смеяться.

Женька поддерживает наш смех и падает на пол, крутится. Качаю головой. Вот это бедлам.

В комнату входит Инга. На ней весеннее пальто, волосы собраны в хвост, на щеках румянец после улицы. Она с улыбкой на лице смотрит на детей. А я зависаю на ней. Черт, она же сама совсем девчонка. Красивая, яркая, сексуальная.

— Женька! Ты почему еще не собрана?

— Ма! Я не могу натянуть на маленького монстра платье! — Саша по-прежнему смеется.

— Инга Арамовна, я не хочу платье! Я пойду в джинсах.

Инга переводит на меня взгляд, и я развожу руками. Ну да. Вот так. Моя дочь не любит платья. Джинсы, ботинки, куртки, машинки, конструкторы любит. А вот все девичьи атрибуты — нет.

— Тогда надевай свои любимые джинсы и свитер! — Инга командует с улыбкой.

Отчего-то у меня внутри разливается тепло от нее. За то, что не стала давить и настаивать. За то, что приняла Женьку такой, какая она есть.

Женька убегает переодеваться, Саша тоже уходит в другую квартиру — ему надо собираться на тренировку. А Инга снимает пальто и бросает его на кресло.

Оцениваю ее. Вернее сказать — облизываю взглядом.

На Инге коричневое приталенное платье, красиво облегающее фигуру, каждый изгиб тела. Она присаживается в кресло и перекидывает ногу на ногу, открывая взору острые коленки в черных чулках.

Я сажусь ровнее в кресле напротив и поправляю загипсованную ногу, которая лежит на стуле. Инга смотрит на меня, а я на нее. Член в штанах дергается. Она красивая до умопомрачения. А еще отзывчивая. Чувственная. Я помню, как ее тело реагировало в ту ночь. Так отчетливо помню, что хочется смести ее и завалить на стол.

Задрать платье и вытрахать из нее весь воздух.

— Завтра важный день? — спрашиваю ее.

— Выставка, — кивает. — Да.

— Как мы и договаривались — Саша может остаться с ночевкой у нас.

— О, нет. Не нужно. Сашка прекрасно побудет один.

— Не надо. Тем более Женька ждет его завтрашнего прихода. Она уже новые пазлы приготовила, чтобы собрать с ним вместе.

— Хорошо, — кивает.

— Инга. Спасибо тебе.

Та снова кивает, никак не комментируя мои слова.

Так много хочется сказать, чтобы убрать неловкость между нами. А она есть, стоит только остаться наедине.

Выбегает Женька, и Разина уходит с ней. Когда квартира пустеет, я всегда остро ощущаю свою бесполезность. А еще одиночество.

Разговариваю с сестрой, спрашивая, как дела у тетки. Подключаюсь к корпоративному компьютеру, немного работаю. Вечером Инга приводит Жеку домой. Сама уходит к себе.

Весь следующий день я ищу повод, чтобы увидеть Ингу. Совсем скоро она должна отправиться на открыти выставки, и я не знаю почему, но не могу вот так просто отпустить ее. Я бы очень хотел составить ей компанию. Но, во-первых, меня никто не звал. Во-вторых, я не могу передвигаться на дальние расстояния. С костылями-то не особо прикольно. Я немощный, калека, который едва ли может спуститься на первый этаж.

Около восьми вечера нахожу самый примитивный из всех возможных поводов — вижу ее зарядку от телефона и берусь отнести, пока дочь смотрит мультики.

Тихо стучу в дверь. Тишина. Никто не открывает. Черт его знает, что мной движет, но я опускаю ручку двери, и она на удивление поддается. Открываю дверь и прохожу внутрь. Надо бы напомнить Инге, что дом у нас хоть и спокойный, но все-таки не до такой степени, чтобы ложиться спать с незапертой дверью. Ступаю бесшумно и становлюсь свидетелем разговора:

— Мам, давай найдем моего отца? — спрашивает Саша, и у меня внутри что-то обрывается.

Сашка классный пацаненок. Кусачий иногда, но он подросток — это вполне нормальное состояние для мальчика его возраста. Ловлю себя на мысли, что хотел бы себе такого же сына.

— З-зачем? — Инга явно нервничает.

— Стребуем с него алименты за тринадцать лет, — произносит возмущенно Алекс.

— Я думала, ты познакомиться хочешь, — ее голос дрожит, разговор ей не нравится.

— Да нахрен он мне нужен? Его не было в моей жизни столько лет, вот и пошел он.

Все это очень больно слышать. Я хоть и не его отец, но сожрал бы себя живьем, если бы сын так отзывался обо мне.

— Бабки у него возьмем, да и все. Сколько тебе одной тянуть?

— Не надо, Саш.

Я много думал о том, для чего Инге нужны были деньги. Далеко не сразу сообразил, что причина банальна. Нет тут никаких курортов или дорогих тачек. Ей элементарно нужны бабки на сына. На жизнь. На одежду.

У меня даже были мысли просто предложить ей деньги. Я был конченым уебком, когда уговорил на секс за бабло. Сейчас мне просто хочется ей помочь. Но я знаю, что она не возьмет. Оскорбится.

И мы снова пойдем по пути ненависти, а я так не хочу.

— Да брось, мам. Я знаю, что не нужен ему, — произносит как-то отчаянно сын Инги и вскрикивает: — Пошел он!

Как пощечина. И хоть я не его отец, но эти слова бьют очень больно.

Глава 27

Инга

Очередной день пережевал и выплюнул меня. А впереди еще открытие выставки. Я уже собрана, осталось вызвать такси и уехать, но у меня физическое отторжение этого события.

Саша, будто все чувствуя, садится рядом со мной и протягивает кружку с чаем:

— Ма, а Никита вроде неплохой мужик, да? — спрашивает неуверенно.

Внутри меня всю трясет.

Боже. Боже.

— Д-да, наверное…

Пауза.

— Мам, если ты захочешь с ним… ну… ты поняла… — краснеет, разговор ему явно тяжело дается.

— Поняла… — шепчу.

— Я не против, в общем, — произносит серьезно. — И маленький монстр прикольная.

Киваю слишком быстро. Снова замолкаем. Переводим взгляд на телевизор. Смотрим… что-то…

— Мам, давай найдем моего отца? — убивает меня одним вопросом.

— З-зачем? — господи, дай мне сил.

— Стребуем с него алименты за тринадцать лет, — произносит уверенно.

— Я думала, ты познакомиться хочешь.

— Да нахрен он мне нужен? — спрашивает возмущенно. — Его не было в моей жизни столько лет, вот и пошел он.

— Саша!

— Бабки у него возьмем, да и все. Сколько тебе одной тянуть?

— Не надо, Саш.

Сын фыркает и взъерошивает волосы. В этот момент он становится очень похож на своего отца.

— Да брось, мам. Я знаю, что не нужен ему, — произносит как-то отчаянно.

— Он…Он… — внутри будто кто-то пробку вставил, слова резко обрываются.

— Пошел он! — вскрикивает Алекс.

— Кхм…

Резко оборачиваемся с Сашкой. В дверях Никита… который явно все слышал…

Боже. Боже.

За секунду я загоняю себя в состояние панического приступа. Никита же стоит с нечитаемым выражением лица. Что именно он слышал? И какие выводы сделал? Ведь ранее тема отца Сашки никогда не поднималась.

Никита зависает при виде меня.

На мне черные брюки, которые так тесно облегают бедра, что виден каждый изгиб. Возле колен брюки переходят в клеш, из-за чего ноги кажутся бесконечными. Короткий черный пиджак стягивает грудь, а под ним… ну да, под ним ничего. Волосы собраны в высокий пучок, на плечи ложатся длинные массивные серьги, на губах алая помада.

Я практически вижу, как Никите хочется перехватить меня за локоть и затянуть в кухню, привязать скотчем к стулу и, ну не знаю, сделать что-нибудь со мной.

— Мне пора, — решаю сбежать. — Всем пока. Саш, звони, если что.

Взгляд Никиты закипает, он провожает меня им слишком откровенно.

Напоследок я оборачиваюсь и смотрю на двух мужчин своей жизни. Один — самый важный, самый нужный. Тот, ради которого я пойду на все что угодно. И второй, который вызывает у меня такое количество эмоций, что я вообще потерялась в них.

Ненависть. Ведь была же она. А я кто? Чертова мазохистка, просто автоматом списала все прегрешения человеку, который размазал мою жизнь, как кусок грязи на ботинке. Поставила свою вину превыше его грехов и теперь упиваюсь ей.

Смотрю на этих двоих и сглатываю, понимая, что к горлу подкатывает истерический всхлип.

Они похожи словно две капли воды. Как Никита этого не видит? Смотрят одинаковым, прожигающим, переживающим, собственническим взглядом.

— Мам, — зовет Саша. — Недолго там. Ладно?

Киваю.

— Постараюсь. Пока.

Разворачиваюсь.

— Ты очень красивая, — прилетает мне в спину от Никиты. — И твой сын прав. Возвращайся быстрее.

Не смотрю на них и убегаю.

Вечер проходит в штатном режиме, все по плану, до тех пор пока Веремеенко не подходит ко мне. Разводит руки в стороны и приобнимает меня за плечи:

— Инга, ты потрясающе все организовала. Познакомься с моим другом, Михаилом Архиповым.

Протягиваю руку, и ее тут же хватает мужик чуть старше Степана. Ему лет пятьдесят. Статный, лощеный. Вежливо целует мою руку.

— Михал Михалыч, — кивает он. — Для меня честь познакомиться с вами, Инга. Степан очень много мне о вас рассказывал.

— Хм, интересно, — выдавливаю вежливую улыбку и вытягиваю свою руку из цепкой хватки.

— Да-да, голубушка. Вы его свели с ума — это факт.

— Что ж, — по-прежнему улыбаюсь, — хорошо, что у нас медицина на достаточно высоком уровне и прекрасно лечит душевные болезни.

Степан смеется, хотя взгляд серьезный и цепкий. Архипов тоже хохочет. Все настолько неестественно, что хочется сбежать отсюда.

Отсмеявшись, друг Степана достает из нагрудного кармана визитку и протягивает мне:

— Прошу, возьмите мою визитку. Контакты хороших адвокатов нынче очень ценны, — подмигивает мне. — А я лучший!

Самонадеянно.

— Можно узнать, какой у вас профиль? — интересуюсь.

Действительно, мало ли что.

— Наследства, разводы, — отвечает наигранно-беспечно.

— Не хочу вас расстраивать, — развожу руками. — Но наследства мне ждать не от кого. А мужа у меня нет.

Степан и Михал Михалыч коротко переглядываются.

— В любом случае оставьте себе, — подмигивает мне. — Вдруг пригодится.

Как раз в этот момент ко мне подходит официант, и, слава богу, у меня появляется официальный повод, чтобы улизнуть от этих двоих.

Выставка проходит отлично. Если честно, есть ощущение, что я превзошла саму себя. Конечно, принимая во внимание, что опыта у меня нет никакого. Сегодня здесь собрался самый цвет нашего города. Чиновники и эскортницы, бизнесмены и модели, художники и фотографы, блогеры и залетные люди, которые вообще плохо понимают, что вообще происходит. От обилия известных лиц рябит в глазах.

Есть люди из моей прошлой жизни. Жизни дочери богатого Арама Разина. Все, на что меня хватает, — это короткое приветствие и побег.

— Здравствуй, Инга, — звучит знакомый голос, и я резко оборачиваюсь.

— Владимир Леонидович? Добрый вечер. — Партнер отца выглядит постаревшим.

Он примерно того же возраста, что и отец, и заметно, что он сдал. Интересно, как там отец? Здоров ли? Машу головой, отгоняя от себя мысли об отце. Он сам вычеркнул меня из своей жизни. Я не уходила из дома. Это он меня выгнал, четко давая понять, что моя жизнь отныне ему не интересна.

Одно время я как дура скупала газеты и журналы, где были интервью с моим отцом. На все вопросы, касающиеся меня, он отвечал журналистам лаконично: «У моей дочери своя жизнь, и она счастлива». Вот и все.

— Как ты, Инга? — спрашивает партнер отца.

— Прекрасно, — вежливо улыбаюсь и обвожу рукой пространство. — Вот, организовала выставку для Веремеенко.

— Ты шутишь?! — удивленно восклицает он. — Ты работаешь с Веремеенко?

— Работаю. Не верите?

Владимир Леонидович качает головой:

— Инга, Степан не тот человек, с которым тебе стоит общаться. Я бы сказал даже, наоборот… И вообще, я думал, ты за границей, по крайней мере, твой отец…

— Сомневаюсь, что мой отец точно знает мое местоположение, — перебиваю, потому что меня накрывает злость.

— Ох, Арам… как жаль его, — тут же сникает Владимир. — Такое несчастье….

— Ч-что? — не могу сдержать эмоций. — Что произошло?

— Неужели ты не знаешь? — он раскрывает глаза от шока. — У твоего отца случилось кровоизлияние в мозг. Он уже месяц в коме.

— В коме? — тупо переспрашиваю я. — Вы знаете, где он лежит?

— Конечно. В частной клинике Любомирова. Это центр нейрохирургии. Ты бы сходила к нему. Попрощалась. Не думаю, что он долго продержится.

Киваю.

— Схожу. Простите.

Ухожу от партнера отца. В туалете пытаюсь прийти себя, но получается плохо. Эта информация подкосила меня. Я и подумать о болезни не могла, у отца всегда было все отлично со здоровьем. Хотя о чем я. Боже, прошло тринадцать лет.

Дальше все происходит так быстро, что я не успеваю сориентироваться. Вечер заканчивается, и меня под белы рученьки сажают на заднее сиденье внедорожника. Тут уже ждет меня Степан. Он снова кладет руку мне на бедро.

— Все прошло чудесно, Инга. Ты подумала над моим предложением?

— Нет. И не собираюсь, — отвечаю как в тумане. — Высадите меня пожалуйста вот тут. Я хочу выйти.

— Брось, Инга. Я просто отвезу тебя домой. Лишние драмы ни к чему.

Меня тошнит от Веремеенко. Я не хочу больше видеть этого мужчину или работать с ним. Поднимаю его руку со своего бедра и откидываю прочь.

Едем в молчании, благо мой дом рядом.

Машина тормозит возле подъезда, и я быстро открываю дверь, буквально вываливаюсь наружу. Тут же меня ловит Степан:

— Тише, — шепчет пьяно мне на ухо и, кажется, даже облизывает его. — Тише, девочка.

— Пожалуйста, Степан, остановись. У меня есть мужчина.

— Даже если есть, поверь, он не сможет тебе дать того, что дам я.

— Мне ничего от тебя не нужно, — пытаюсь вырваться из тесных и болезненных объятий чужого мужчины.

— Дурочка, я же весь мир положу к твоим ногам.

— … только ноги передо мной раздвинь, — так и слышится продолжение.

— Да отвали же ты! — толкаю его.

Неожиданно все прекращается. Нахальные руки отрываются от меня. Я поворачиваю голову и вижу Никиту, который стоит в домашних штанах и футболке. В руке костыль, второй рукой он цепко хватает меня за рукав пальто и задвигает себе за спину.

Никита высокий, я прячусь за его широкой спиной. Степан, хоть и крепкий мужик, но там больше жира, чем мышц. А вот у Никиты с этим все в порядке. Да и ниже его Веремеенко.

Фадеев возвышается над ним горой.

— Девушка сказала нет, — произносит Никита твердо.

Из салона выходит водитель и засовывает руку под пиджак, якобы показывая, что там пистолет. Веремеенко делает жест рукой, и тот садится обратно в салон, но не перестает следить за нами.

— И чо? — сплевывает на землю Степан. — Как драться будешь?

— Костыль видел мой? — У меня вырывается истерический смешок, я сразу вспоминаю, что то же самое не так давно говорил Алекс, только это касалось клюшки. — Хочешь проверить, как быстро заживают швы от его прилета в башку?

— Инга, ты где этого ниндзю-самоубийцу нашла? — Степан реально удивлен.

— Шел бы ты отсюда, дядя, — продолжает Никита спокойно.

Веремеенко переводит взгляд на меня и произносит холодно:

— Игна, мы не закончили.

— Вы. Закончили, — цедит Никита с нажимом. — А теперь катись.

Если честно, наверняка со стороны это все выглядит мегастранно. Раздетый чувак с костылем в руке и дядя-мордоворот с пистолетом, который реально уезжает.

— Спасибо, — говорю севшим голосом, когда машина скрывается за углом.

Никита оборачивается и смотрит на меня:

— Он успел что-то сделать?

— Ну… кхм. Ухо облизал, — признаюсь честно и истерично усмехаюсь. — Считается?

— Да, — Фадеев кривится. — Урод.

Замираем, смотря друг другу в глаза.

— Никит? Пойдем домой. Холодно, — произношу как можно мягче.

— Пойдем, — кивает мне.

Уже в подъезде, пока мы ждем, когда откроются створки лифта, я снимаю с себя пальто и набрасываю его на плечи Фадеева. Тот ошарашенно смотрит на меня:

— А ну быстро обратно надела.

— Холодно, Ник…

— Быстро! — рявкает он, и я послушно надеваю пальто.

Заходим в лифт. Он старенький. Плохо работает, часто останавливается. Но что самое опасное сейчас — его габариты. В нем едва хватает места для двоих людей.

Никита нажимает кнопку пятого этажа, и кабина медленно ползет вверх. Едва проехав два этажа, останавливается, и выключается свет.

Я слышу тяжелое дыхание мужчины на своей раскрытой шее. Оно обжигает кожу и заставляет ее плавиться. Мое сердце заходится в бешеном ритме, сходит с ума. Соски твердеют, грудь сдавливает, становится тяжело дышать.

Делаю шаг вперед и натыкаюсь на горячее тело, кладу руки на его грудь и сминаю в кулаке футболку.

Когда-то Никиты был самым лучшим мужчиной в моей жизни. Когда-то давно я любила его. Всем своим глупым сердцем. То время прошло, оставив после себя лишь горькие воспоминания.

Сейчас я слишком уязвима, я еще не успела отойти от стычки со Степаном, и единственное, чего мне хочется — это почувствовать Никиту. Чтобы он стер прикосновения чужого мужчины.

Поднимаю лицо, нахожу мягкие, нежные губы и целую.

Глава 28

Никита

Я не знаю, почему не сплю.

Я не знаю, почему жду ее возвращения.

Я не знаю, почему мне не дает покоя тот факт, что уже два часа ночи, а ее до сих пор нет дома.

Сажусь на диван и укладываю рядом ногу. Как же задолбала эта немощность. Хочется помесить грушу, потягать железо, а не смотреть десятую по счету документалку про животных.

Женька и Сашка уснули, а мне не спится. Захожу в комнату и смотрю на них.

Сын Инги во время сна кажется совсем мальчишкой, хотя в обычной жизни часто храбрится и делает вид, что старше, чем есть. Хороший у нее пацан. Жаль, что растет без отца. Не могу больше бороться с желанием покурить, поэтому обуваюсь и выхожу на лестничную клетку. Дымить в квартире не хочу — единственный балкон находится в той комнате, где спят дети.

Открываю окно и закуриваю. Выкуриваю половину сигареты, как вдруг перед подъездом тормозит представительская тачка и оттуда практически выпадает Инга. Этот ее боров следует за ней и начинает откровенно приставать.

Дальше действую не задумываясь, потому что вообще не понятно, как вступиться за честь девушки, когда у тебя минус одна нога и минус одна рука. К тому же голова гудит и днем и ночью.

Все это ничто, когда перед глазами возникает красная пелена.

Разина жмется ко мне, явно боясь этого Степана, что злит меня еще больше. Дура! Нахрена села к нему в тачку, раз боишься? Нахрена работаешь с ним? Развернулась и ушла!

Возле лифта она пытается накинуть на меня свое пальто, а мне хочется попросить ее, чтобы вообще не касалась меня, иначе сорвусь и со злости вытрахаю ее прямо тут, посреди нашего подъезда, в котором живут в основном благочестивые бабули, видавшие динозавров.

Когда лифт останавливается и вырубается свет, я закрываю глаза, потому что понимаю: моя выдержка разваливается в руины.

И, будто предчувствуя это, Инга подается вперед и целует меня. Сразу глубоко и чувственно. Вжимается в меня, будто все, что нужно сейчас — это именно я. Будто я один могу защитить ее от целого мира.

Притягиваю ее к себе за талию и прижимаю крепче. Целую так же неистово, как и она меня. Прикусываю за губу. Мне хочется поднять ее под бедра и припечатать к стене, чтобы выбивать из нее все стоны, которые припасены для других мужиков.

Что ты делаешь со мной, девочка? Размазываешь меня, превращаешь в тряпку. Раскидала всюду свои флажки, окутала заботой Женьку — самое слабое мое место. Воскресила уют в моей холостяцкой берлоге. Даже пацан твой — и тот стал мне близким, чуть ли не родным.

Наверное, это тот самый момент, когда я готов послать все к черту и признаться ей в любви. Только любовь ли это? Одержимость, злость, перемешанная с животной нуждой, жгучая потребность конкретно в ней, конкретно всегда. Нужда, как в воде, кислороде, солнце.

Меня шатает, и я едва не падаю на Ингу, в последний момент ухватившись за поручень одной рукой, а девушку прижимаю за талию второй.

Разрываем поцелуй, дышим друг в друга, касаемся раскрытыми губами.

А потом все по новой. Я передвигаю Ингу в угол, чтобы не завалить нас обоих, а сам лезу в ее пиджак, целую шею, грудь.

Она шумно дышит, гася стоны в кулаке.

— Господи… Ник… Никита, пожалуйста…

— С ума сошла? — бормочу ей в грудь, не в силах оторваться. — Хочешь осквернить этот дом образцового содержания?

Спрашиваю с насмешкой, понимая, что уже не смогу остановиться. Член болезненно упирается в штаны, и я сдавливаю его через ткань, пытаясь скинуть напряжение. Не помогает.

— Должны же мы дать повод для пересудов? — слышу улыбку в ее голосе.

— Извращенка, — поднимаюсь выше и беззвучно смеюсь ей в губы.

— Знаешь что? Отошел от меня! — шутливо вырывается.

— Размечталась… — шепчу и накрываю ее губы.

Пробираюсь пальцами к молнии на брюках и расстегиваю ее. Ныряю рукой внутрь, а там… там лужа, что ли, растеклась под ней? И это вспышками бьет по моему воспаленному мозгу. Я просто не в силах сдерживаться.

— Инга… у меня нет презервативов, — бормочу ей в губы.

— И у меня… но я чистая…

— И я…

Какой, нахер, здравый смысл? Меня сейчас разорвет к чертям собачьим.

Тяну плотную ткань вниз, Разина активно помогает, кое-как, не переставая целоваться, стягиваем одну штанину. Ее трусы тоже болтаются лишь на одной ноге. Приспускаю брюки и вхожу одним резким движением.

Инга вскрикивает, но я успеваю закрыть ей рот поцелуем. Трахаемся, как животные. Абсолютно бесстыдно посреди, в общем-то, общественного места.

Не хочу думать о ее прошлом. Не хочу думать о ее настоящем. На сегодня она моя, а значит, я возьму все, что мне полагается. Вколачиваюсь в нее грубо, но Инге нравится, мурлычет кошкой мне в ухо, стягивает волосы на затылке.

Я чувствую, что скоро сорвусь вниз, поэтому меняю угол наклона. С каждым толчком Инга сильнее отдается, пока в конце концов по ее телу не проходит дрожь.

Тут же догоняю ее и изливаюсь внутрь, просто потому, что, к позору своему, реально не успеваю выйти.

Дышим шумно, но даже в темноте я чувствую, как она счастливо улыбается и утыкается носом мне в грудь. Прижимаю ее к себе за шею, потому что сейчас так — правильнее всего.

Глава 29

Инга

Степан настойчиво звонит, но я упорно отклоняю вызов за вызовом. В конце концов он присылает сообщение:

«Инга, прошу, прости меня за несдержанность. Давай поговорим?»

Игнорирую.

В ближайшее время мне предстоит решить важный вопрос. Мой договор с Веремеенко закрыт. Проект завершен, поэтому отныне я безработная. Однако я не имею на это ни малейшего права. У меня сын, ремонт, который сжирает львиную долю отложенных денег. Да и свои потребности мне тоже хочется закрыть.

Пока что у меня нет ни единой идеи насчет работы. Беру себе пару дней безделья, чтобы выдохнуть, потому что последние недели выдались адовыми. Выставка, помощь Никите, сын, ремонт. Жуть.

Недавно Никите сняли гипс, и я больше не нужна ему.

После того, что было в лифте, мы пришли к молчаливому соглашению — не обсуждать. Но что-то ощутимо изменилось. Никита перестал быть обозленным, взгляд его больше не посылает лучей ненависти.

Мы не друзья, не враги. Не возлюбленные и не любовники. Я не понимаю, кто мы друг другу.

— Бабуль! — захожу в нашу квартиру.

Совсем скоро и мы переедем сюда. Почти все готово, осталось дождаться кухню, и вернемся. Можно и сейчас, но что-то держит. Знаю я, что держит. Просто признаться себе в этом — значит капитулировать и забыть о том, что было.

Бабушка выглядывает в коридор.

— Инга? Не ждала тебя сегодня.

— И тебе привет, бабуль, — целую ее и прохожу в гостиную, устало присаживаюсь на диван и спрашиваю: — Ты знала об отце?

Тихий вздох, и бабушка подходит к старинному комоду. Берет мундштук, вставляет в него сигарету, прикуривает. Подходит к окну и распахивает его. Смотрит задумчиво вдаль.

Наконец-то настала весна. Совершенно неожиданно.

Снег сошел, температура уверенно ползет вверх.

— Ты знала, — киваю. Ответ мне больше не нужен. — Почему не сказала?

Матильда Адамовна затягивается сигаретой и отвечает, одновременно выдыхая дым:

— Он овощ, Инга, — мое сердце болезненно дергается. — Ну вот сейчас я сказала. И что? Кому хорошо сделала?

— Я имела право знать, — стараюсь говорить твердо, но голос срывается.

Бабушка вынимает из мундштука сигарету, тушит ее о пепельницу и садится обратно в свое кресло.

— Конечно имела, Инга. Ты тянешь на себе тяжеленный воз. Все это не для женских плеч, но ты упорно идешь вперед, — она смотрит на меня белесыми глазами, прожигает взглядом. — Ты молодец, девочка. Я горжусь тобой. А твой отец… — вздох. — Он мужем моей дочери был никчемным, свел ее могилу. И отцом таким же отвратительным стал. Хочешь и его взвалить на себя?

Расстроенный голос бабушки пропитан злостью.

— Я не позволю тебе этого сделать. Да и ты ничего не сможешь. Он в клинике, за ним ухаживают. Увидеть хочешь? Ну так съезди, посмотри на раздутое от отеков лицо, — я зажимаю рот ладонью. — Нет там больше твоего отца, Инга. Не жилец он.

Слезы текут по моим щекам, и бабушка проводит ладонью по своим тонким губам.

— Прости, детка. Все это было слишком жестоко. Я хотела как лучше. Да и Арам не заслужил твоей доброты.

— Не говори так, — всхлипываю.

— Да, ты права, — кивает, вмиг осунувшись.

— Все так плохо? Может, есть какая-то надежда?

— Нет ее, — качает головой.

— Откуда ты знаешь? — удивляюсь я. — Ты что же, ездила к нему?

Кивает.

— Но как ты узнала?

— Я еврейская бабка, — хмыкает. — Я всегда и все знаю.

Замолкаем. Я плачу и ничего не могу поделать с этим. Мне жаль отца. Жаль его глупость. Он не увидел своего внука, хотя тринадцать лет мог быть рядом с ним. А все из-за чего? Из-за каких-то предубеждений, правил, которые для всех канули в лету давным-давно. Жаль, что меня не было рядом. Может быть, я смогла бы предугадать эту болезнь? Или вовремя помочь?

— Ты съезди к нему, внучка. Попрощайся. Наверное, так будет лучше.

Собираюсь и еду за город, в больницу. Нервничаю так, будто он лично встретит меня. Отчитает, отругает, обматерит. Скажет, какая я непутевая, что будущее меня ждет подзаборное. Вместо этого меня встречает серебристая решетка ворот и охранник.

Он внимательно изучает мой паспорт, звонит кому-то, и в конце концов меня пускают.

Когда я вижу возле палаты Рустама, не удивляюсь. Это верный пес моего отца, начальник охраны. Сидит под дверью и караулит его. Рустам чуть моложе отца, но даже он сдал за эти годы.

— Здравствуй, Инга, — он поднимается, когда видит меня.

— Здравствуй.

— Я думал, ты придешь раньше, — выдавливает улыбку.

— Мне только недавно сказали, — пожимаю плечами, не видя смысла оправдываться.

Рустам все знает, я уверена. И то, почему я уехала. И то, что это было не моим добровольным решением, а результатом ультиматума.

— Врач сказал, к нему можно, но ненадолго.

Киваю болванчиком, но заходить не спешу.

— Как это произошло?

Рустам пожимает плечами:

— Он потерял сознание. Приехала скорая, увезла. Констатировали инсульт. В себя так и не приходил. Прогнозов никаких нет. Да ты и сама все поймешь, когда увидишь его.

— А ты почему здесь?

Охранник отца усмехается.

— У меня гипертрофированная преданность твоему отцу. Знаешь, он ведь был неплохим человеком. Матери моей помог очень. И жене.

Ага. Всем помогал. Да. Человек большой души.

А дочь вычеркнул из списка живых.

— Сколько ему осталось? — в груди сдавливает.

— День? Месяц? Может, пару? То неведомо.

— Ясно.

Возле двери переминаюсь с ноги на ногу, но все-таки дергаю ручку.

В нос ударяет запах медикаментов, спирта, хлорки. Палата светлая, куча приборов. На больничной койке лежит тело. Я по-другому и назвать его не могу.

Очертания человека раздуты, он обмотан трубками. Зрелище страшное. Закрываю глаза и зажимаю рот рукой. К горлу подкатывает ком, но я держусь. Даю себе пару минут, перевожу дыхание и придвигаю стульчик ближе к кровати.

Сажусь рядом с отцом.

Минута, другая.

Так много хочется сказать, но слова застревают. Молчу, а после тихо начинаю рассказ:

— Его зовут Саша. Александр. Ему почти тринадцать, и он самый лучший мальчик на всем свете. Отзывчивый, умный, порой вредный и несносный, — усмехаюсь.

Чем больше говорю, тем легче становится.

— Иногда мне очень тяжело. Но бабушка и сын — мой самый надежный тыл. Не было ни одного дня, когда я пожалела о том, что родила.

Я и сама не замечаю, как по щекам текут слезы.

— Я не злюсь на тебя, отец. И если тебе нужно мое прощение, то оно есть у тебя.

Говорю, говорю. Вспоминаю смешные моменты из детства Сашки. Рассказываю о том, как стала преподавать в художке, о том, как весело нам жить втроем с бабулей.

Ухожу так же тихо, как и пришла.

Возле двери оборачиваюсь и бросаю на отца прощальный взгляд. Теперь точно все.

Домой еду выжатой как лимон. Едва ли не разваливаюсь на части. В квартиру захожу тихо. Сашка спит, и я ложусь рядом с ним. Провожу рукой по его волосам:

— Несмотря ни на что, я всегда буду любить тебя.

А как иначе? Ведь мой ребенок — самое ценное для меня.

Глава 30

Инга

Коротко стучусь в дверь соседей.

— Привет, — открывает Никита.

На нем шорты и домашняя футболка. Волосы взъерошены, половина лица в муке.

— Ого. Вот это да, — коротко смеюсь и протягиваю ему шнур: — А я зашла вернуть адаптер. Спасибо.

Фадеев забирает его.

— Не за что. Если хочешь, можешь оставить взять себе.

— Нет-нет, все в порядке, я купила новый, — быстро машу рукой.

Как назло, мой сломался, и пришлось воспользоваться Никитиным. Ага. Заглянула по-соседски.

— А что ты делаешь, если не секрет?

В ногах Никиты появляется довольная мордашка его дочери:

— А мы с папой готовим сырники! — объявляет радостно.

— Да, — вздыхает Никита, — только этими сырниками можно убивать. Вообще, Разина, это ты во всем виновата! — ругает меня наигранно сурово.— Разбаловала нас, и теперь Жека требует у меня сырники, совершенно не понимаю, как они готовятся.

— Помощь нужна? — улыбаюсь.

— Шутишь? Я в шаге от того, чтобы заказать их из ресторана.

— Из ресторана — зашквар! — торжественно объявляет Женя.

— Женька! — ахаем хором с Никитой.

— А я чего? Так Сашка говорит! Ему можно, а мне нельзя? — надувает губы.

Никита выгибает бровь:

— Жек, ты хоть понимаешь, что это значит?

Девочка демонстративно закатывает глаза:

— Папочка, ну я же взрослая уже!

— Ах, ну раз взрослая, — Никита чешет затылок и переводит взгляд на меня: — Буду благодарен, если ты спасешь меня.

Смеясь, прохожу на кухню, а на ней самый настоящий погром.

— Какой кошмар, — распахиваю глаза. — Хорошо, что все это мыть не мне.

— Эй! А как же помощь!

— Сырники приготовить, — смеюсь. — А не бардак убрать.

Пока Женька возится с игрушками, мы вместе с Никитой делаем сырники. Все это слишком органично и естественно. Настолько, что я невольно теряюсь в своих ощущениях, начиная чувствовать себя как дома.

Потом приходит с тренировки Сашка и присоединяется к нам за ужином. С удовольствием рассказывает, как проходят тренировки, а еще приглашает Никиту, который с недавних пор избавился от гипса, на игру.

Наверное это идеальный момент, чтобы сказать что-то в духе:

— Хей, ребят, а вы в курсе, что вы отец и сын?

Эти мысли отрезвляющие. И чем больше проходит времени, тем сильнее я осознаю, как запуталась во всем.

Когда мы пьем чай, сын начинает активно интересоваться жизнью Фадеева.

— Ник, а ты занимался каким-нибудь спортом? — спрашивает его Алекс.

— Дворовой футбол считается? — хмыкает невесело тот.

Сашка зависает.

— Ну… наверное. Тебя родители ни в какую секцию не водили, что ли?

— Единственные люди, которых они хоть куда-то водили, — это собутыльники. К нам домой. Именно поэтому мы уходили с сестрой на улицу. Она, кстати, тоже играла в футбол.

Я знала, что у Никиты все было непросто с родней, но не не предполагала, что настолько.

— Твои родители алкаши? — понимающе кивает Алекс.

— Саш, — торможу его.

Но сын вообще не видит ничего предосудительного в этом вопросе. На удивление Никита не чувствует себя оскорбленным.

— Алкаши, да, Саш. Самые настоящие.

— А где они сейчас? — интересуется.

— Спились, — пожимает плечами Ник. — Умерли давно. Может, оно и к лучшему.

— Хреново, — вздыхает сын.

— Саш! — распахиваю глаза.

— Ну ма!

— Саш, а ты только хоккеем занимался? — спрашивает Никита. — Или что-то еще пробовал?

— В сердце клуб всегда один. ЦСКА непобедим, — сын бьет себя кулаком в грудь.

Ник смеется:

— Ясно. Понятно.

За теплой болтовней неожиданно проходит вечер. Мы уже собираемся уходить, когда к Нику подходит Женька:

— Сашк, а Сашк? А пойдем я покажу тебе котят? Маруся родила вчера, они такие миленькие… хоро-о-ошенькие. В подвале нашего подъезда живут.

Саша громко стонет, но встает:

— Пошли, маленький монстр, покажешь мне своих котят.

— Сань, только недолго, — наставляю его. — А то мы волноваться будем.

— Одна нога здесь, другая там, — подмигивает мне и забирает Женьку.

Мы остаемся один на один с Никитой, и атмосфера ощутимо меняется.

— Я помою посуду, — отвечаю вмиг севшим голосом.

— Нет, я.

Синхронно подаемся к раковине, соприкасаясь плечами. Замираем.

— Инга… — шепчет мне возле виска, и я плавлюсь, как масло на солнце.

— Ник…

Он разворачивает меня к себе и целует. Поцелуй совершенно новый, неизведанный. Никита будто изучает меня, знакомится заново. В этом поцелуе нет сжигающей, необузданной страсти, но есть что-то совершенно новое. Нежность, трепет.

Я превращаюсь в мягкую субстанцию, подаюсь вперед, и Фадеев с готовностью прижимает меня к себе. Запускаю руку ему в отросшие волосы, стягиваю их.

Ник прижимает еще сильнее, увеличивая напор.

— Сашка… Женька…

— Наши дети заняты котятами…

Наши. Боже. Он даже не догадывается как эти слова действуют на меня.

Спирает дыхание, в груди растекается что-то тягуче-болезненное, будто дальше, за этим поцелуем последует одна непроходимая печаль.

Парадокс в том, что я уверена: так и будет.

Слишком много боли было, да и сын…

— Папуль! А мы покормили котят!

Как бильярдные шары, разлетаемся с Никитой в разные углы комнаты. Следом заходит Женька и щебечет о том, какие прекрасные котята родились у Маруси.

Отворачиваюсь от девочки и тру губы. К горлу подкатывают рыдания, но я глушу их. Я мастерски преуспела в этом.

Когда я оборачиваюсь к Никите, на моем лице уже спокойная и легкая улыбка.

— Инга, а Сашка домой пошел, — растерянно произносит Женька.

— И мне пора, — киваю. — Спокойной ночи.

Иду в нашу квартиру на автопилоте. Алекс в душе, и я падаю на диван, бездумно включаю первый попавшийся канал в телевизоре. Смотрю невидящим взглядом.

Глава 31

Никита

Едва с меня снимают гипс и я более-менее могу передвигаться, как делаю то, о чем думал давно.

Утром просыпаюсь с четким планом. Отвожу Женьку в сад, а сам поднимаю старые связи. Воспроизвожу в голове слова своих друзей, которые все это время глушил. Нахожу Леху. Именно он громче всех кричал, как классно было зажигать с Разиной. У бывшей одногруппницы узнаю, где он работает.

Паркуюсь возле банка, прохожу внутрь. Быстро окидываю взглядом персонал и нахожу его. Сидит за столом, явно скучая в отсутствии клиентов.

— Привет, — подхожу вплотную к столу.

Леха поправился, сильно. Он и раньше был толстым, но сейчас просто бесформенный пузырь.

— О-о! Какие люди! Привет, Фадеев. Что, решил снизойти до нас, простых смертных? Я слышал, ты занимаешь высокооплачиваемую должность, чуть ли не правая рука генерального.

— Поговорим? — выгибаю бровь, игнорируя вопросы.

— Ну пошли покурим, что ли, — Леша поднимается, и мы выходим через черный вход на улицу.

— Мне нужны имена всех, с кем у Инги был роман.

Леша давится дымом, тут же краснеет.

— Ты больной, что-ли, Фадеев? У какой Инги?

— Разиной, — одно слово.

— Разиной? — не понимает он. — Что за бред?

— У нее ребенок. Я пытаюсь найти его отца. Возможно, это кто-то из тех, с кем у нее был роман. Ты знаешь что-то об этом?

— Откуда я знаю, с кем она трахалась?

У меня от лица отливает кровь.

— Толстый, ты активно полоскал Ингу последние курсы. Рассказывал о ее бесчисленных романах. Втирал, что сам спал с ней. Может, это вообще твой сын? — злюсь.

— Господь с тобой! — ахает. — Слушай, нахрена тебе все это? Дела давно минувших лет, зачем поднимать пыль? Да и не было у меня с ней ничего, — сдувается.

— Что, прости? — замираю.

Леха прикуривает новую сигарету:

— Слушай, ты помнишь меня в универе? У меня же прыщей разве что на пузе не было. Я носил брекеты и очки. Жирный задрот. Ну какая Разина? Она не смотрела даже на меня.

— То есть… ты хочешь сказать, что врал обо всем?

— Не врал, ну так… приукрасил. Зато на меня хоть девки стали смотреть, когда узнали, что Разина трахалась со мной.

Кажется, даже движение крови останавливается в моем организме.

— Нахрена, Леш?

Толстый психует.

— Слушай, тебе нас не понять! Ты начал тусить с Разиной, мы с пацанами позавидовали. Ну приврали немного.

— Фотографии? — спрашиваю ледяным голосом.

— Какие фото? — хмурится. — А… да фотошоп обычный, Ник. Нафига тебе все это ворошить надо? Ну поржали мы с пацанами немного. Ты нас вообще видел? Толпа задротов. Мы были обречены до тридцатника быть девственниками, а так обрели популярность. От Разиной ведь не убыло ничего. Она же вообще потом уехала, так что ей насрать было, кто там и что говорил за спиной.

Я настолько охуеваю от этого потока сознания, что до меня не сразу доходит истина: Ингу оклеветали самым отвратительным образом. Сделали мерзкие фото. Смеялись над ней. И я не вступился за нее… позволил всему этому случиться. Но самое страшное… она была беременна от меня. И я предложил убить собственного ребенка.

— Никит? — Леха смотрит на меня квадратными глазами, в которых плещется страх.

Не знаю, что он видит на моем лице. Я просто иду на толстого, пока тот не утыкается спиной в стену. Первый удар — в морду. Кровь расплескивается по белой рубашке, течет из носа яркой струей.

Толстый матерится, но я не слышу ничего.

Второй удар в объемный живот.

Бью его туда несколько раз. Не могу остановиться. Я в полнейшем хаосе. Не помню, чтобы кого-то с такой же силой ненавидел.

Останавливаюсь с трудом. Толстый стекает на землю и сплевывает кровь. Матерится, плачет, скулит.

— Ну и гнида ты, Леша. Жирная гнида.

Ухожу. Сажусь в тачку и опускаю взгляд на свои окровавленные руки. Если бы можно было отпиздить самого себя, я бы сделал это.

Какой же я мудак…

Глава 32

Никита

— Этот ребенок не мой. Я тебе не верю. Решай свои проблемы сама. Точка, — говорю я.

— Возможно, прямо сейчас ты делаешь самую большую ошибку в своей жизни.

Я вижу боль в ее глазах. Ее слишком много. У меня есть возможность успокоить Ингу, помочь ей. Просто быть рядом. Но вместо этого я намеренно топлю ее еще сильнее.

— Ошибку сделаешь ты. Если оставишь ребенка.

Сижу в тачке у нашего подъезда и курю. Одну за одной.

Руки стягивает от засохшей крови. Запястье жутко болит. Оно еще не до конца восстановилось после аварии. Но я ни грамма не жалею, что разобрался с Лешкой.

Если бы я мог сделать то же самое с собой — непременно сделал бы. Любое наказание для меня будет недостаточным.

Даже представить боюсь, что пережила Инга. Я не знаю точно, но, судя по тому что я вижу и слышу, отец больше не фигурирует в ее жизни. Она сама разорвала с ним связь или же он выгнал ее? О характере Арама Разина ходят легенды. Это жестокий и тяжелый человек.

Так что меня не удивит, если выяснится, что он выгнал дочь. Если бы только можно было отмотать время вспять, вернуться назад. Я бы ни за что в жизни не отпустил ее.

У меня тогда не было ничего. Ни денег, ни жилья, но я бы сделал что можно и нельзя, чтобы дать Инге и моему ребенку все. Целый мир. Мою безоговорочную любовь. Я бы был самым счастливым и сделал бы счастливыми их.

Вместо это я растоптал все, что было между нами. Сначала отрекся от нее, когда узнал, чья она дочь, и о ее репутации. Потом с моей подачи ее уволили, ну а после и вовсе верх низости — я предложил ей деньги за секс.

К горлу подкатывает тошнота.

Выкидываю сигарету в окно.

Нужно найти Разину, поговорить с ней, попытаться объясниться. Я плохо понимаю, что скажу. Потому что… ну что такое слова против всего того, что было? Такая маленькая капля, а чтобы наполнить этот сосуд доверия, потребуются годы. Нет, десятилетия.

Надо бы подняться к себе, но я не могу сдвинуться с места. Сижу в заведенной тачке и слепо смотрю перед собой. Хочется нажраться в хлам, но я не могу себе позволить этого.

Из-за пелены воспоминаний едва не пропускаю Ингу. Она идет к подъезду и копается в сумке. Выскакиваю из тачки и перехватываю Ингу за локоть.

Разина взвизгивает и замахивается на меня сумкой, но потом тормозит.

— Боже, Фадеев, ты в себе? Напугал.

Быстро моргает, смотрит на меня внимательно.

— Нет, Инга я не в себе, — говорю честно.

Она хмурится, бледнеет. Ее глаза начинают бегать, дыхание учащается.

— Что случилось, Никита? — видно, что она старается говорить спокойно, но у нее это получается очень плохо.

Нервно провожу пальцами по волосам, взъерошивая их. Руки предательски, ни разу не по-пацански, дрожат.

— Скажи, как ты смогла это пережить? — спрашиваю ее севшим голосом.

Инга прикладывает руку к груди и сжимает ворот куртки, будто пытается себя задушить.

— Пережить что? — с испугом.

Чуть сильнее сжимаю ее локоть.

— Эту потерю, — с силой зажмуриваюсь.

— Какую потерю?! — спрашивает истерично. — Никит, ты можешь по-человечески объяснить, что случилось?

Роняю голову, которая готова вот-вот взорваться от боли. Я слышу, как шумно дышит Инга, как гулко бьется ее сердце. Или это мое?

— Господи! — восклицает она и перехватывает мою руку. — Что у тебя с руками? Ты подрался? С кем?

Поднимаю голову и смотрю в красивые медовые глаза:

— Ты простишь меня когда-нибудь?

Инга пытается вырвать свою руку из моей хватки, хочет отступить. Но я не могу ее отпустить.

— Сегодня я узнал, что все то, чему я верил, — полная хрень, — говорю честно. — Когда мы были молоды, мне рассказывали о тебе так много. Боже… сколько было грязи.

Разина отшатывается, и я отпускаю ее. Растираю лицо руками. В глазах печет, сердце ноет.

— Я был таким мудаком, Инга. Поверил им. Поверил во всю эту грязь. Но что хуже — отправил тебя избавиться от ребенка.

Инга плачет, по ее лицу стекают ручьи слез, и она даже не пытается их стереть.

— Это ведь был мой ребенок, Инга? — спрашиваю сипло. — Да?

— У меня кроме тебя никого не было, Никита, — ее голос будто безжизненный. — Конечно, это твой ребенок.

— Прости меня, Инга, — я знаю, что мои слова не помогут. Ни ей, ни мне. — За то, что предал твою веру, за смерть нашего нерожденного малыша. — Инга всхлипывает и зажимает рот рукой. — За то, что я унижал тебя. За увольнение. Инга, прости. Прости, если сможешь.

Неожиданно Разина одним махом стирает слезы, ее скулы двигаются со злостью:

— Ну вот я простила тебя, Никита. Отказалась от злости. Дальше что, Фадеев?

— Дальше? — спрашиваю ее, не понимая.

— Да. Дальше. Целых тринадцать лет ты варился в собственной ненависти ко мне. Вместо того, чтобы хоть немного подумать, попытаться разобраться, ты разрушил все парой фраз. Так легко и умеючи, будто это ничего не значило для тебя. Ты хоть представляешь, через что я прошла? Травля, смешки, презрение. Ненависть. Твоя. Отца. Одиночество. Если бы не бабушка, я бы, наверное, умерла. Так вот, Никита, у тебя есть мое прощение. По всем фронтам. Ты прощен. — В ее глазах вспыхивает злость. — Продолжишь жить как ни в чем не бывало?

— Разве это возможно? — ответ мне не нужен.

— Вот именно, Никит, — кивает, опускает устало голову. — Так что засунь свои извинения куда подальше. И еще. Насчет того ребенка…

Она открывает рот. Закрывает. Хочет что-то сказать, но не может.

— Он.. Он…

У меня звонит телефон. Машинально достаю трубку. На экране номер телефона воспитателя. Я понимаю, что это связано с Женькой. Разговор у нас с Разиной очень важный, но я не могу игнорировать этот вызов. Может, что-то случилось с моей дочерью.

— Инга, прости, мне надо ответить. Это насчет Женьки.

Разина качает головой:

— Хватит просить прощения, — разворачивается и уходит, а я отвечаю на вызов.

И то, что я слышу, повергает меня в шок.

Глава 33

Инга

— Думаю, похороны можно устроить через два дня.

— Угу.

— Если хочешь, я могу взять на себя их организацию.

— Угу.

— Хотя Арам заранее позаботился обо всем, как предчувствовал. Там и организовывать практически нечего.

Выныриваю из оцепенения и поднимаю голову:

— Рустам, не нужно. Я сама все устрою и сообщу тебе дату и место похорон.

Охранник отца невесело усмехается:

— Что, пинком под зад меня выгоняешь?

— Разве выгоняю? — вскидываю удивленно бровь. — Мой отец умер, и я сама позабочусь о нем.

— Да-да, конечно, — кивает быстро. — Просто я думал, что смогу служить тебе. Так же преданно, как твоему отцу.

Растягиваю рот в оскале:

— Неужели? А мне казалось, у псов бывает только один хозяин. Или ты думаешь, я не помню, как по его приказу ты отправил меня за ворота?

— Ты же понимаешь, что я именно исполнял приказ, — вздыхает.

— Я все понимаю, — киваю. — А теперь ты пойми меня. Как я могу доверять человеку, который выставил восемнадцатилетнюю беременную девчонку за дверь?

— Полагаю, никак, - тут же сникает.

— Вот и я так же думаю.

Рустам поджимает губы:

— Что ж. Тогда я, с твоего позволения, откланяюсь. Не забудь сказать мне о времени и месте похорон.

— Всенепременно.

Похороны устраиваю тихие. Не хочу никаких сборищ, но газетчики все равно унюхали, поэтому атакуют меня звонками. Всем интересны подробности, а мне хочется тишины.

На похоронах присутствуют Алекс и бабуля. Стоят по обе руки от меня, словно свита. Никите о похоронах я не сказала ни слова, предпочитая не вмешивать его сюда. Домой едем на такси. Молчим. Они бабушка и сын не заговаривают со мной, а у меня попросту закончились слова.

По правде говоря, я еще не до конца отошла после разговора с Никитой. Уж не знаю, откуда он узнал правду. Но, как ни странно, я понимаю, что мне вообще плевать на этот факт.

Я всегда вела себя правильно, честно. Никогда не прыгала по чужим койкам, не была развязной. Так почему я должна удивляться тому, что эта информация раскрылась?

Пусть удивляется тот, кто соорудил карточный дом и жил в нем несколько лет, уверенный, что это самое лучшее, что можно сделать.

— Давай помянем, Инга? — предлагает бабушка.

Выпиваем по рюмке, не чокаясь. Сашку прошу побыть пока бабушкой. Сама не знаю, куда пойду. Вроде как с арендованной квартирой, как и с ее хозяином, нужно разрывать связь.

Хотя, черт возьми, как это можно сделать, когда у нас общий сын? Теперь скрывать данный факт становится невозможным, так что в ближайшее время нужно открыть Никите правду. Потому что он, очевидно, считает, что я сделала аборт.

Весь день торможу. Подолгу сижу и смотрю в одну точку.

Стала ли болезнь и смерть отца для меня шоком? Да, безусловно. Ведь я наивно полагала, что он чувствует себя прекрасно. Бодр и полон сил. Но жизнь расставляет все по местам.

Отец всегда греб много всего. Фирмы, тендеры, партнеры, сделки, встречи. И, конечно же, бабки, бабки, бабки.

Иногда мне казалось, что они его единственный смысл жизни. Хотя, наверное, так и было.

Как бы то ни было, мне надо жить дальше. Нужно искать работу. От денег, которые дал Никита, не осталось ничего. Деньги, которые мне заплатил Степан за работу по организации выставки, лежат на счету нетронутые.

На какое-то время их хватит, но это время пройдет очень быстро.

Весна в самом разгаре. На дворе тепло, мне нужна одежда полегче. Да и не только мне, если на то пошло. Сашка растет с молниеносной скоростью. К лету ему придется полностью обновить гардероб.

Из размышлений меня вырывает звонок телефона:

— Алло.

— Инга Арамовна, приветствую, — голос кажется знакомым, но я не могу вспомнить, где слышала его. — Я представляю интересы своего клиента — Разина Арама Марковича.

— Ваш клиент был похоронен сегодня, — монотонно накручиваю прядь волос на палец.

— Я знаю, Инга Арамовна. Прошу примите мои соболезнования.

— Благодарю. Так зачем вы звоните?

— Я прошу вас подъехать по адресу: улица Кирова, двадцать пять. Это мой офис. Пожалуйста, приезжайте как можно скорее, это нетелефонный разговор.

— По поводу чего разговор?

— Вам лучше подъехать.

— Буду через сорок минут.

— Жду.

Еду по вечерним пробкам, но добираюсь к назначенному времени. Офис абсолютно стандартный. Меня встречает секретарша, проводит в кабинет, на двери которого висит табличка: Архипов Михаил Михайлович. Адвокат.

Что-то смутно знакомое, но я не могу вспомнить, откуда знаю это имя.

До того момента, как открывается дверь и я вижу друга Степана. В этот миг я понимаю, что, возможно, наше с ним знакомство не было случайностью.

Глава 34

Инга

— Приветствую вас, Инга, — стелется Архипов.

— Здравствуйте, Михаил. Полагаю, наше знакомство на открытии галереи Степана было неслучайным? — говорю ледяным тоном.

Я знаю, что сейчас слетятся стервятники, перед которыми нельзя лебезить. Такие люди умеют разговаривать только на языке власти. Не знаю, откуда во мне берется стержень. Я просто вспоминаю, как вел деловые переговоры отец. Безжалостно, не оставляя собеседнику шанса на возражение.

Мужчина, понимая, что я не намерена прикидываться дурочкой, серьезнеет:

— Что ж, не буду врать, мне было интересно познакомиться с дочерью моего клиента.

— Несколько непрофессионально, не находите? — поднимаю бровь и прохожу по кабинету, сажусь на стул, который выдвинул для меня Михаил.

— Возможно, вы правы, — он немного тушуется. — Поймите меня правильно, Инга. Журналисты размещают статьи про самых завидных невест, и там фигурирует ваше имя. Мой клиент составляет завещание, в котором вы упомянуты, а вас в глаза уже больше десяти лет никто не видел.

Шок.

Отец оставил завещание, в котором есть мое имя? Да он же на дух меня не переносил, как он мог оставить мне что-то? И что это? Может, дом или автомобиль?

Я не гордая, согласна на что угодно. Мне нужны деньги, неизвестно, как сложится дальнейшая карьера Сашки, а деньги лишними не бывают.

Держу лицо изо всех сил и не показываю своей заинтересованности.

— В итоге, Михаил, я так и не поняла — эта встреча сугубо ваш интерес и вы хотите разглядеть меня, как животное в зоопарке, или же планируете огласить мне последнюю волю усопшего? — я тверда, как камень.

Спина ровная, взгляд тяжелый.

Архипов теперь уже окончательно подбирается:

— И то и другое, Инга.

— Что ж, тогда можем приступать ко второй части, раз уж свою первую потребность вы удовлетворили, — хмыкаю.

Михаил кивает, оттягивает галстук, садится в массивное кожаное кресло, придвигается к столу и берет кожаную папку с документами.

— Ваш отец, Арам Маркович, незадолго до происшествия подготовил завещание. Согласно его воле, все движимое и недвижимое имущество, в том числе активы, счета, акции — абсолютно все, что было им нажито, он оставляет вам.

Бум!

Взрыв.

Вот тут уже моя выдержка дает сбой, и лицо дергается от нервного тика. Это что же получается, все-все отец завещал мне? Он был не в себе? Я ожидала чего угодно, честно. Того, что он оставит свое состояние партнерам, друзьям, любовницам, коих у отца было немало, но не мне. Черт, да он же ненавидел меня!

Или нет?

— Это точно? — спрашиваю сдавленно.

— Да. Но я не договорил, — Михаил немного мнется. — Есть одно условие. Вы сможете вступить в наследство, лишь исполнив волю отца.

— И что же это?

Мне страшно представить, на что был готов отец, чтобы я получила его состояние. У него имелось много причуд, и он любил играть жизнями тех, кто его слабее.

Но то, что на самом деле задумал отец, просто уничтожает меня:

— Вы получите все состояние вашего отца, если выйдите замуж.

Так, это не сложно.

— Чисто гипотетически: за любого мужчину или за конкретного?

— К сожалению, за конкретного.

Заебись… других слов нет.

— И кто же это? Его престарелый друг или партнер? Его сын? Племянник? Сосед? Сын уборщика? — меня несет.

— Отец вашего сына.

Твою мать.

Закрываю глаза и пытаюсь словить дзен. Папа-папа, а обо мне ты подумал? Если человек отказался от собственного ребенка, зачем насильно сводить с ним? Неужели ты сам этого не понимаешь?

— Чисто гипотетически, — я продолжаю, — я могу взять любого мужчину, да хоть вас, — глаза Михаила загораются, — сказать: «Это отец Александра» и выйти за него замуж?

Михаил откашливается и отвечает:

— Чисто гипотетически, ваш отец упомянул в завещании, что должны быть предоставлены результаты ДНК-экспертизы, подтверждающие отцовство. Но…

Клянусь, я вижу, как в глазах Архипова пылает бешеный огонь.

— Но? — выгибаю бровь и подаюсь ближе.

— Есть парочка клиник, где можно сделать подобный анализ так, чтобы результат удовлетворил вас. Если вы понимаете, о чем я.

О, я понимаю, жадный ты сыч.

Киваю, дескать, конечно. Как только, так сразу.

Но Михаил будто бы резко теряет ко мне интерес, опомнившись.

— Я так понимаю, на этом все? Для меня больше не будет никаких новостей?

— Да, Инга. Вы правильно понимаете. Возвращайтесь со свидетельством о заключении брака и ДНК-тестом, подтверждающим, что ваш законный супруг и есть отец вашего сына, и мы начнем процедуру вступления в наследство. Должен напомнить, что доступ к активам у вас появится только через шесть месяцев после смерти отца.

— А если я не выполню последнюю волю отца?

— Тогда все наследство перейдет государству, а дальше… ну, сами понимаете.

Конечно понимаю. Разорвут все заработанное моим отцом и поделят между собой.

Отец-отец. Ты хотя бы фонд благотворительный упомянул, что ли.

— Что насчет дома? Я могу в нем жить?

— Вы прописаны в особняке за городом, также несколько машин оформлены на ваше имя, так что да, можете пользоваться всем этим. Кроме акций, счетов и прочего.

— Ясно, — встаю и пожимаю руку Архипову, который спешно поднимается и прижимается губами к моим пальцам.

Так и хочется одернуть руку, но я держусь из последних сил, быстро прощаюсь и ухожу.

На улице звоню Рустаму и спрашиваю, где ключи от дома. Встречаемся с мужчиной в центре, он отдает ключи, рассказывает, что и где лежит. Сообщает, что персонал дома и охрана по-прежнему там, дорабатывают месяц, и если я хочу и дальше видеть их в особняке, то мне придется платить им из своего кармана.

Киваю.

С этим мне еще предстоит разобраться.

Едва я добираюсь до дома, как вижу знакомый внедорожник, который поджидает меня у подъезда.

— Инга! Подожди! — кричит Веремеенко и спешит ко мне. — Давай поговорим.

Тяжело вздыхаю.

— Степан, я считаю, что нам не о чем разговаривать, — выставляю руку, чтобы мужчина понимал мои намерения.

На удивление Степан не давит на меня и тут же останавливается.

— Поехали поужинаем? Нам есть о чем поговорить, — смотрит на меня пронзительно.

— О чем, Степан? О том, как ты пытался насильно залезть мне под юбку? — складываю руки на груди. — Я никуда с тобой не поеду. Если есть что сказать — говори тут.

Веремеенко шумно выдыхает:

— Ладно. Как знаешь, — весь он как-то подбирается и серьезнеет. — Слышал о твоем отце. Соболезную.

Твою мать.

Накрываю глаза пальцами и растираю их. Под веками страшно печет, до такой силы, что хочется выцарапать их. А ларчик-то просто открывался, да? Ведь я с самого начала знала, что благотворительность Веремеенко неспроста. Теперь понятно, откуда ветер дует.

— Так вот для чего все это было, — произношу вслух.

— О чем ты? — он делает вид, что не понимает.

Надо сказать, очень плохо делает вид.

— Брось, Степан, — я не знаю, откуда во мне берутся силы говорить все это в лицо мужчине. — Твой друг Михаил принес тебе на хвосте информацию о том, что скоро дочь Разина получит в наследство целый Эльдорадо с несметными сокровищами, и ты нашел меня, решил действовать радикально, как только понял, что отец со мной не общается. Да? Думал, сейчас окучишь глупую бабу, а там и до сокровищ недалеко. На это ты рассчитывал, Степан?

А тот даже не думает увиливать:

— Инга, я не врал, когда говорил, что ты нравишься мне. К чему эти представления? Ты взрослая женщина, которой нужен мужчина, чтобы получить наследство. Я тот самый адекватный мужчина, который будет рядом, примет твоего сына и признает в нем своего, воспитает и поможет тебе вести бизнес. Все-таки я в этом понимаю больше твоего, не обессудь.

— Охренеть! — я нервно усмехаюсь. — Да вы с господином Архиповым все спланировали заранее! Ну молодцы, мужики. Вот это я понимаю — бизнесмены.

— Перестать истерить, Инга, — произносит холодно. — Никто не согласится принять твоего сына. Поэтому у тебя и нет мужика. Твой сосед не в счет.

— Почему это? — хмыкаю.

— Во-первых, тебе нужен отец ребенка, а, как я понял, этого человека нет в твоей жизни. Без меня подделать ДНК у тебя не получится — это я тебе гарантирую.

— Что во-вторых? — спрашиваю с вызовом.

Улыбка Веремеенко превращается в оскал:

— А ты пойди и сама спроси у него, почему вариант с вашей женитьбой невозможен, — усмехается зло. — Прямо сейчас пойди.

Отступаю назад, не поворачиваясь спиной. Я знаю, это глупо. Степан не будет нападать на меня средь бела дня.

— Прямо сейчас, Инга, — давит на меня своим взглядом.

— Пошел ты, Степан, — произношу со злостью и открываю дверь подъезда.

В спину мне летит:

— Позвони, когда поймешь, что я единственный твой вариант.

Дверь захлопывается, я спешу наверх. Это глупо, знаю. И что, я возьму и скажу Никите, когда он откроет дверь: «Никита, Сашка — твой сын. Женись на мне, чтобы я имела доступ к счетам отца»? Так? Я боюсь представить, что будет дальше.

Тем не менее я взбегаю на нужный этаж и звоню в дверь. Секунда, вторая. Продумываю, что можно сказать Никите. Зачем я вообще пришла? Но вопрос отметается сам собой, когда дверь мне открывает шикарная блондинка.

— Здравствуйте, — она широко улыбается мне. — Чем я могу вам помочь?

— Я… а… я к Никите, — блею, стоя перед ней.

— Вы к моему мужу?

Мужу?

Господи… Он женат.

Теперь понятно, почему меня так спокойно пропустили в палату к Никите, — у него в паспорте реально есть штамп, что он женат.

— Он сейчас умывает Женьку. Представляете, вылила на себя зеленку, — смеется так легко и искренне. — Вы заходите, я скажу Никите, что к нему пришли.

Отступает назад, в самом деле пропуская меня в квартиру.

— Простите, — бормочу и начинаю пятиться. — Я позже зайду.

Дрожащими руками открываю дверь в арендуемую нами квартиру и сбегаю.

Глава 35

Никита

— Никита Александрович, как хорошо, что вы приехали! — воспитательница Женьки подается ко мне.

Перед тем, как приехать, я более-менее привел себя в порядок и выгляжу взвинченным, но адекватным.

— Елена Владимировна, что происходит?

— Тут женщина, утверждает, что она ваша жена и мама Женечки, а мы ее не видели никогда, сами понимаете. Мы не можем отдать ей Женю. Простите, если оторвали вас от чего-то важного, но у нас инструкции, по-другому мы не могли поступить. Если это действительно мама Женечки, мы приносим свои извинения за то, что отвлекли.

Блять. Милана, какого хера?!

— Не нужно никаких извинений. Вы все правильно сделали, — успокаиваю женщину. — Скажите, где они?

— В кабинете у заведующей. Пожалуйста, я провожу.

Держать себя в руках дико сложно. Все идет наперекосяк и валится из рук. Моя жизнь вытекает сквозь пальцы, как песок. Для полного счастья мне не хватало жены.

Захожу в кабинет к заведующей, где моя жена мило беседует с ней, совершенно не обращая внимания на собственную дочь. Женька сидит в углу и рисует кружочки. Увидев меня, она подскакивает на ноги и с криком: «Папочка!» прыгает мне на руки.

Прижимаю дочку к себе так сильно, как только могу. Вон она — мой якорь, то, ради чего я должен держать себя в руках и решать все проблемы с холодной головой.

— Дорогой, это ты! — Милана поднимается и направляется ко мне. — А у нас тут недоразумение вышло.

Милана, как всегда, выглядит роскошно и одета с иголочки. Длинные платиновые волосы лежат на спине, отливая красивым блеском. Лицо подтянутое, умело накрашенное, собранное хирургами по малейшим деталям. Уж мне ли не знать, сколько раз она кроила себя вдоль и поперек. И не только лицо.

Тело ее — воистину как у той самой куклы барби.

Это не единственное ее сходство с пластиковой игрушкой. Как и у куклы, у Миланы нет ни души, ни сердца.

Даже сейчас, при посторонних людях, ей нет дела до дочери, которую она не видела вживую два, мать его, года! Блять! Пока Женька сидит в сторонке, та предпочитает светскую беседу с абсолютно чужим человеком.

— Всем спасибо за бдительность, — киваю женщинам. — Мы пойдем.

Женька крепко обнимает меня за шею, утыкаясь холодным носиком в ее изгиб, и кидает на Милану косые и недоверчивые взгляды.

Прости меня, моя девочка. Надо было раньше разрубить этот канат. Я идиот, хотел сделать все «по правилам», а надо было отбирать Женьку у Миланы грубой силой и выкидывать последнюю за пределы нашей семьи.

Спускаемся к машине. Жена молча идет позади нас с Женькой. Спина у Миланы ровная, будто она проглотила садовые грабли, походка выверенная, от бедра. Высоченные каблуки звонко цокают по асфальту и неимоверное раздражают этим.

Усаживаю дочь в детское автокресло, когда в спину прилетает:

— Даже не посмотришь на меня? — голос тягучий, как горячая карамель.

Да, Милана умело пользуется каждым орудием из своего арсенала. Как жаль, что мне насрать на каждое из них.

— Садись в машину, — говорю ей вместо ответа.

Хорошо, что детский сад недалеко от дома и мы добираемся за считаные минуты. Все это время Милана сидит на пассажирском сиденье и с мягкой улыбкой на лице смотрит в телефон.

С дочерью не разговаривает.

Ловлю взгляд Женьки в зеркале заднего вида.

Не будь ее тут, я бы остановился прямо посреди дороги и выволок собственную жену из тачки. Навтыкал бы ей за все, что она сделала, разорвал на куски за каждую слезу своей дочери.

Вместо этого я сжимаю крепче руль и еду дальше.

В квартиру поднимаемся все так же в молчании. Я тут же беру Женьку за руку и увожу в ее комнату, достаю наушники.

— Доченька, посмотришь мультик в наушниках, ладно?

— Давай, — Женя с готовностью забирает их и водружает на голову. — Пап, а мама уедет, да?

Закрываю глаза. Сердце разрывается в грудине. Это ебаный ад, не меньше.

— Она уедет, Жень, — произношу уверенно но мягко.

— Ладно, — дочка забирает у меня планшет и выбирает себе мультик.

Стою над ней и не могу пошевелиться.

Прости меня. Прости меня, доченька. За то, что я не могу исправить сложившуюся ситуацию. За то, что тебе приходится видеть это. Я обещаю: сегодня последний раз, когда она поступает так с тобой.

— Пап, а Инга и Сашка придут к нам сегодня? Я бы хотела показать им рисунок. Я нарисовала муми-тролльчика.

Глаза дочери загораются.

Мир, который сыпался сквозь пальцы, исчезает навсегда.

Присаживаюсь на корточки перед Женей:

— Я позвоню Инге и попрошу ее потом зайти.

— Классно! — дочка улыбается и включает себе мультик, отворачиваясь от меня.

Ну вот. Так будет лучше. Ни к чему Жене слушать наш разговор, а то, что он будет на повышенных тонах, — факт.

Никита

Закрываю дверь в комнату Жени. Закрываю дверь на кухню, отрезая нас с Миланой от дочери.

Та решительно оборачивается с чайником в руках и такой, сука, милой улыбкой на лице, что хочется размазать ее.

— Какого черта ты приперлась? — шиплю на нее.

Улыбка Миланы гаснет, а после вовсе исчезает:

— Даже чаю мне не предложишь? — выгибает бровь с усмешкой.

Подхожу к девушке и отбираю у нее горячий чайник, ставлю обратно на плиту.

— Что тебе тут нужно, Милана? — рычу на нее.

— Я приехала повидаться с дочерью! — театрально заламывает руки.

— Чушь! — выпаливаю.

— Я соскучилась по вам!

— Большего бреда я и не слышал! — хватаю ее за предплечье и с силой усаживаю на стул, нависаю сверху. — Говори честно, как есть. Что? Деньги закончились? Или Армен нахер отправил?!

— Как ты смеешь? — краснеет.

— О, да брось! — отмахиваюсь. — Срать я хотел на тебя и твоего любовника, ебись с кем хочешь. Об одном прошу, сука, в тысячный раз: дай, блять, мне развод!

Не сдерживаюсь и ору на нее. Бью по столу кулаком, хотя, если честно, хочется проехать по ее заколотому лицу.

— Я чиста перед тобой! — ага, еще скажи, невинна. — Я что, не могу соскучиться по своей семье? — пищит испуганно.

Выдыхаю шумно:

— Господи, Милана, я что, похож на дебила? — бля, реально даже смешно становится. — Ты выкладываешь фотки с другим мужиком и втираешь мне, что между вами ничего нет?

— Он продюсер! — с жаром.

— Да насрать мне на него. И на тебя тоже, — произношу спокойнее. — Дай. Мне. Развод. И съебись с нашего с Женькой горизонта. Она только жить нормально начала.

И в этом большая заслуга Инги. Инга… черт… Все это ей тоже надо будет как-то объяснить.

Я встретил Милану шесть лет назад на каком-то приеме. Она была красивой картинкой, с которой все закрутилось очень быстро. Модель — грациозная, потрясающая, статусная. Я видел ее меркантильность, бесконечный поток нужд и желаний. Я искренне полагал, что могу быть с ней счастлив, особенно когда она сказала, что беременна. Мы поженились, и родилась Женька.

А потом все изменилось.

Она не хотела заниматься дочерью, брать ее на руки, кормить. Этот ребенок ей был не нужен. Часами она зависала в телефоне, скинув новорожденную дочь на няню. Потом стала улетать на недели, месяцы. Милан, Нью-Йорк, Токио.

А через некоторое время я понял, что ей не только скучно. Ей хотелось бабок, красивой и свободной жизни без каких-либо обременений. И она находила себе покровителей, которые катали ее по миру, покупали ее.

Я же не мог жить в состоянии постоянного праздника с маленькой дочкой на руках и работой, которая требовала очень многого от меня.

Женю я воспитывал в одиночку, очень помогала моя сестра Валя. Надо было развестись с Миланой сразу, но поначалу мне было не до этого — я вывозил основную работу и девочку, у которой ночи напролет резались зубы. Сходил с ума от безысходности, потому что меня никто не учил, как надо воспитывать ребенка, тем более девочку. Вся эта тема с женой отошла куда-то далеко, к тому же ее не было рядом, поэтому ее влияние не ощущалось.

Милана прилетала очень редко, раз в полгода, привозила Жене какую-то безделушку и сваливала обратно за горизонт. Я пытался получить развод, но она кормила меня завтраками.

Мол, в следующий раз, как приеду — подадим.

Но все изменилось, когда Женьке исполнилось три года и она пошла в сад. На вопросы о маме стало сложно отвечать, и я решил, что пора расставить все точки над i.

Каково же было мое удивление, когда я узнал, что развестись будет не так просто. Особенно когда твой супруг находится за границей. Особенно когда речь идет о ребенке и определении места, где она будет жить.

Началась война.

Я бросал вся связи на то, чтобы нас развели быстро и по-тихому, оставив дочь со мной. Обязательное условие — лишение Миланы родительских прав.

Она нашла каких-то благодетелей, которые атаковали меня и пытались отобрать дочь. На какое-то время настало затишье. И вот она. Моя превосходная жена. Сидит и трясется передо мной как осиновый лист.

— Зачем ты приехала? — повторяю свой вопрос уже спокойнее.

Я заебался.

По-другому я назвать это не могу. Просто устал от всего этого дерьма.

— Соскучи…

— Заткнись, — говорю спокойно. — А теперь говори истинную причину.

Глава 36

Никита

Милана сдувается, как воздушный шар.

Уверен, что у нее какие-то проблемы, раз заявилась сюда собственной персоной.

— Мне нужны деньги, — произносит наконец.

И вот оно. То самое дно, которое, казалось, пробить невозможно.

— Сколько? — спрашиваю спокойно.

У меня есть шанс избавиться от этой женщины. От ее абсолютно равнодушного отношения к дочери.

— Десять миллионов.

Вот сколько стоит моя дочь. Десять сраных лямов.

— Что взамен? — интересуюсь бесстрастно.

Милана поднимает на меня безэмоциональный взгляд и усмехается невесело:

— Что, даже не спросишь, на что мне деньги?

— Нет, — рублю невозмутимо.

— А может, они нужны мне на операцию? Что, если я больна?

— Почему меня должна беспокоить твоя болезнь, если тебе неинтересны болезни собственной дочери? — спрашиваю хладнокровно.

Мне плевать на Милану. Я просто хочу, чтобы она исчезла из нашей жизни и перестала отравлять ее как опухоль.

Неожиданно жена бьет ладонью по столу и вскрикивает:

— Ты знал, что я человек высокой моды, а не домохозяйка, которая сидит дома и ждет, когда ее ненаглядный вернется домой!

— Высокая мода? — хмыкаю я. — Милана, ты обычная эскортница, открой глаза.

— Да как ты смеешь! — верещит.

— Во-первых, заткнись и не пугай мне дочь. Во-вторых, хватит строить из себя невесть что. Милана, я все знаю о твоей жизни за бугром. И очень хочу, чтобы она никак не коснулась моей дочери.

— Она и моя тоже!

— Не нужно играть передо мной. То, что она вылезла из твоего влагалища, еще не делает тебя ее матерью.

Я знаю, что груб и безжалостен. Я знаю, что не имею права на подобный тон.

Или, блять, имею?!

— Ты не понимаешь, каково мне было! — едва ли не плачет. — Вечно орущий и требующий моего безотрывного внимания младенец просто убивал меня! Я не хотела всего этого! Это была твоя идея — родить!

Я просил ее оставить ребенка, да.

Вот так. Одну, которой был нужен ребенок, отправил на аборт. Вторую, которой младенец никуда не упал, уговорил родить. И вот что из всего этого получилось.

— Милана, если ты надеешься разжалобить меня, то зря. — Мне надоел этот разговор.

Я просто хочу, чтобы она ушла отсюда как можно скорее.

— Хорошо, — сникает. — Дай мне десять миллионов.

— Что взамен?

— Развод.

Киваю. Отлично. Супер. Но…

— Этого мало, — произношу по-деловому.

— Как? — она округляет глаза. — Что еще?

— Ты откажешься от нее.

— Нет, — на выдохе. — Она же моя дочь.

— Тебе нет до нее никакого дела, — вздыхаю.

— Не тебе это решать! — кричит.

Как раз в этот момент на кухню заходит Женька и косится на орущую Милану. Та, как по щелчку пальцев, собирается. Актриса, блять.

— Папочка, я зеленку разлила. У мишки заболела лапка, и я хотела его полечить.

Дочка протягивает мне зеленые ладошки.

— Пойдем помоем руки, дочка, — увожу ее в ванную, оставляя Милану сидеть на месте.

В ванной шумно, мы долго возимся, пытаясь смыть зеленую краску, а когда выходим, Милана подпирает входную дверь и смотрит на меня косо.

После того как Женька убегает к себе, спрашивает беззлобно:

— Спишь с ней?

— С кем? Кто-то приходил?

— Женщина. Красивая. Светловолосая, — и растягивает рот в сучьем оскале: — Я сказала, что ты мой муж.

Сука.

Прикрываю глаза.

Это сто процентов была Инга.

— Уходи, Милана, — произношу спокойно, иначе разнесу тут все. — Уходи и возвращайся, когда будешь готова подписать документы на развод и отказ от ребенка. Я пока попрошу моего адвоката все подготовить.

— Я не сделаю этого, — снова включает растерянность.

— Сделаешь, — произношу уверенно. — Как миленькая сделаешь.

Выставляю непрошеную гостью за дверь. Необходимо пойти к Инге и все объяснить, но сначала мне нужно к дочери. Иду к Женьке, зализывать ее раны. Долго говорим. Я рассказываю, как люблю ее. Что она мое самое большое в мире сокровище. Что мама уедет и больше никогда не вернется.

Я видел глаза Миланы. Теперь я уверен в том, что она исчезнет из нашей жизни. Это лишь вопрос времени.

Женька спрашивает о Сашке, об Инге. Просится к ним, поиграть. Я придумываю какие-то тупые отмазки, лишь бы дочка успокоилась, отвлекаю ее. К Инге ей сейчас нельзя. Для начала мне нужно поговорить с ней и все объяснить.

Около одиннадцати вечера, когда Женька с трудом засыпает, вымотанная и эмоционально измученная этим днем, я иду к соседней двери.

Стучу тихо, не хочу разбудить Сашку. Знаю, что Инга не спит, чувствую это.

И в подтверждение моих мыслей она открывает дверь.

Глава 37

Никита

— Зачем ты здесь? — Инга бледна, под глазами синяки.

Кутается в теплый кардиган, хотя в квартире явно не холодно.

Выражение ее лица говорит само за себя — она все поняла. И, как и в свое время я, неправильно.

— Объясниться, — говорю устало.

Милана вытрахала мне весь мозг, но завалиться спать, не увидевшись с Ингой, не могу.

— С женой объясняйся, — пытается закрыть дверь, но я просовываю в дверной проем плечо. — Уходи, Никита. Нам не о чем говорить.

Ее голос бесцветный, лишенный каких-либо эмоций, но я так просто не отступлюсь.

— Нет, Инга. Достаточно. Хватит от меня бегать. Пора обо всем поговорить. Тринадцать лет назад я совершил ошибку, не выслушав тебя. Невероятно глупо с моей стороны. Я реально был закомплексованным мальчишкой, который принял за истину чужой бред. Мне легче было поверить в него, чем в то, что такая девочка, как ты, может быть со мной. Любить меня.

Она распахивает со злостью дверь и шипит коброй на меня:

— Решил поностальгировать?

— Решил, что хватит оставлять все на откуп домыслам. И прошу тебя об одном — просто разговор. Дай мне все объяснить.

— Хочешь, чтобы я дала тебе то, в чем ты отказал мне? — смотрит на меня с презрением.

— Да, — честно отвечаю. — Потому что нам слишком многое нужно сказать друг другу, тебе так не кажется?

Инга закусывает губу, а я некстати ловлю флешбеки того, как мы целовались в лифте. Словно малолетки, которые не знают стыда.

В конце концов Разина отступает и пропускает меня в квартиру.

— Иди на кухню. Сашка спит, но лучше не шуми, — напутствует меня.

— На тренировке умотался?

— Еле живой домой приполз.

Понимающе киваю. Неосознанно, но наши жизни плотно переплелись, и я стал видеть очень многое из жизни Разиной и ее сына. Их распорядок, общение друг с другом. Я знаю, как порой сильно устает Сашка и, возвращаясь домой, просто падает на кровать без сил.

Инга закрывает дверь в кухню и отрезает нас от остальной квартиры.

— Инга, та женщина — действительно моя жена.

Девушка шумно выдыхает и оседает на стул. Я остаюсь стоять у плиты, опершись о столешницу. Голова Инги опущена, и мне не видно выражение ее лица.

— Уже больше двух лет я пытаюсь развестись с ней и лишить родительских прав.

Разина вскидывает на меня испуганное лицо:

— Ты совсем больной? — хватается за горло, будто ее кто-то душит.

— Инга, она… она не очень хорошая мать. Ты должна это понимать, ведь сама видела, как Женька рисовала те картинки, — запускаю руку в волосы и сжимаю их. — Милана не хотела ее рожать, а едва родив, просто не обращала на нее внимания. Ей не нужен был этот ребенок.

— Так не бывает, — шепчет едва слышно.

— Она не видела дочь больше шести месяцев, да и тогда они общались по скайпу. И знаешь, что она привезла ей сегодня? — та качает головой. — Ничего, Инга.

Разина зажимает рот ладонью, и я вижу, как ее глаза наливаются слезами.

— Но Женька… — шепчет. — Боже… она же такая ранимая девочка. Как она все это перенесла? Наверняка для нее это огромный стресс.

— Да. Она плохо понимает, что такое мать, ведь матери у нее никогда не было. Она не понимает, почему одна конкретная женщина, называющая себя ее матерью, даже не прикоснулась к ней. Порой Женька смотрит на тебя таким взглядом, что мне хочется упасть тебе в ноги и попросить посидеть с ней хотя бы лишние пять минут. Просто, блять, посидеть, чтобы она почувствовала твое тепло. А потом я понимаю, что, сколько бы я ни выклянчил у тебя времени, это не изменит того факта, что матери на нее наплевать.

— Господи, — Инга роняет лицо в ладони.

Мы замолкаем на несколько минут. Я пытаюсь унять сердце, которое выпрыгивает из груди, она успокаивается.

— Но почему вы не развелись раньше? — спрашивает она.

— Я не знаю, что ею двигало, — коротко пересказываю историю нашей двухлетней войны.

— А сейчас она зачем приехала?

— Денег хочет.

— И ты дашь? — поднимает брови.

— Да. В обмен на развод и подписанный отказ от дочери. И не смей говорить, что это слишком жестоко и она мать, которая имеет право на дочь, — на последнем предложении злость накрывает меня.

Я жду, что Инга может встать на защиту моей жены, но неожиданно она стирает слезы и смотрит на меня тяжелым взглядом.

— Не скажу. Ты все правильно делаешь. Если эта женщина исчезнет из вашей жизни, со временем Женька перестанет видеть ее призрак. Уж лучше не иметь матери, чем иметь такую, которой на тебя наплевать.

— Спасибо, — киваю. — Ты веришь мне? У меня ничего с ней не было, и я уверен, что развод состоится в ближайшее время. Если она пришла за деньгами ко мне — значит, я последняя инстанция.

— Что мне от этой веры, Никита? — вздыхает устало. — Если бы проблема была только в этом.

Она поднимает на меня взгляд, полный боли, отчаяния.

— Я знаю, — об этом говорить еще тяжелее. — Я все разрушил, сломал нас и наши жизни. Из-за меня ты убила ребенка. Просто потому что я оказался недомужиком, не готовым сделать хоть что-то, чтобы разобраться в ситуации. Инга, скажу честно, как есть: я не представляю, как ты вывезла все это, я не представляю, что ты чувствуешь ко мне, тем более после всего, что я сделал с тобой. Ты должна ненавидеть меня, хотеть размазать, превратить в кусок дерьма, которым я и являюсь.

— Все так и есть, — она закрывает глаза и продолжает говорить, не поднимая век. — Никита, но есть кое-что, чего ты так и не понял.

Инга замолкает неуверенно и открывает глаза. Прожигает меня взглядом, так пронзительно, что, кажется, препарирует душу тупым ножом.

Она открывает рот, чтобы продолжить, но неожиданно дверь на кухню распахивается, и входит Сашка. Заспанный, лохматый. Я тоже был когда-то таким.

— О, привет, Никит, — говорит хрипло.

— Привет, Алекс, — жму парню руку.

— Я щас попью и свалю, — отчитывается он и подходит ближе ко мне, чтобы взять стакан с верхней полки.

Я отодвигаюсь в сторону, Саша поднимает руку и тянется за стаканом. Он без футболки, поэтому я вижу его ребра и родимое пятно размером с яблоко на них.

Я не могу отвести взгляда от мальчика, нахожу неуловимые, но бесспорно знакомые черты и даже жесты, но самое главное — родимое пятно. У Женьки такое же. Как и у меня…

— Саш, а сколько тебе лет? — это последний вопрос, который произношу хрипло.

Никита

Если этот день хотел меня добить — у него получилось.

Шестеренки в моей голове отказываются шевелиться, ржавеют сиюминутно, покрываются толстым слоем ржавчины, которая сковывает все внутренности.

— Да нахрен он мне нужен? Его не было в моей жизни столько лет, вот и пошел он.

Тогда я еще не знал, что это про меня. Не про какого-то рандомного мужика, существующего «где-то там».

— Бабки у него возьмем, да и все. Сколько тебе одной тянуть?

Вибрациями проходит каждое слово через сознание, и все, что было внутри меня, просто распадается, превращаясь в пыль. Мои детские обиды на якобы предавшую Ингу, триггеры, из-за которых я сравнивал ее с моей матерью. Мои издевательства над Разиной. То, как я предложил ей деньги за секс. А ведь они были нужны для… моего сына.

Ненависть пропитывает каждое брошенное со злобой слово и запечатлевает его как промокашка.

Я понимаю, почему она не сказала мне. Поначалу я бы не поверил, а что еще хуже — снова послал. А потом страх. Он и сейчас в ее наполненных слезами глазах. Да, милая, ты тоже все поняла.

— Да брось, мам. Я знаю, что не нужен ему.

И вот это как контрольный выстрел, который причиняет только одно — смерть.

В глазах этого мальчика я, как его отец, мертв. Меня для него не существует. Кого винить в этом, кроме самого себя?

Я не чувствую ничего и одновременно ощущаю, как каждая клетка моего тела пронизывается острой, неконтролируемой болью.

Алекс спит на ходу, поэтому не замечает вообще ничего.

— На днях тринадцать будет, — зевает широко. — Приходите с Женькой, кстати. Отметим. Ну, я пошел, спокойной ночи.

Когда за моим сыном закрывается дверь, я сползаю на пол, потому что ноги отказываются держать меня. Сдавливаю голову ладонями и жму с такой силой, что в глазах начинает пульсировать.

Инга по-прежнему сидит на стуле передо мной и смотрит в одну точку. По ее щекам текут беззвучные слезы.

Я размазан в безжизненную лепешку, почти убит правдой. Но один миг… и до меня доходит истина: мой сын, мой ребенок жив. Буквально вчера я похоронил его, ведь думал, что Инга сделала аборт.

— Ты не сделала его, — бормочу, а Инга хмурится. — Ты не сделала аборт. Мой сын жив.

— Твой сын думает, что его отец сволочь, — парирует Инга. — Что, в общем-то, правда.

Киваю, соглашаясь.

— Инга, я хочу…

— Нет! — она выставляет вперед руку. — Мне плевать на то, чего хочешь ты! Тебя не было с нами тринадцать, твою мать, тринадцать лет! А сейчас ты чего-то хочешь?

— Как минимум, поговорить с сыном и попытаться все объяснить, — я стараюсь говорить спокойно, потому что вижу, как Инга заведена. Нам нельзя срываться, не до скандала.

Разина стискивает зубы:

— Не смей…

— Инга, — поднимаюсь на ноги, но не подхожу, остаюсь стоять в стороне и продолжаю спокойно: — Он мой сын, и я не откажусь от него.

— Уже отказался! — она заводится.

— Да. Я совершил непростительную ошибку. Но сейчас хочу все исправить. Прости, но я не отступлюсь.

— И что, так же будешь пытаться лишить меня родительских прав? — шипит со злостью.

Выдыхаю. Инга взвинчена, она злится и ненавидит меня, поэтому вряд ли у нас получится нормальный разговор.

— Инга, нет. Остановись. Я просто хочу, чтобы мой сын знал, что у него есть отец, хочу попытаться объяснить ему все.

— Я не позволю!

— Инга…

— Никита! — вскрикивает она. — У него день рождение через несколько дней, не смей портить ему праздник!

Игнорирую фразу о «не портить», ведь, полагаю, легко не будет. Как все объяснить взрослому ребенку? Только рассказать правду.

— Хорошо, — соглашаюсь быстро. — После его дня рождения.

Инга роняет голову в ладони и плачет.

Я бы тоже с удовольствием сделал это же. Но нельзя. Предстоит слишком много трудностей. К ним нужно быть готовым.