37

— Анечка, — заглядываю в глаза испуганной внучки и мягко толкая зареванную вялую Сенечку к ней, — побудь с Сеней. Позаботься, пожалуйста, о ней.

Аня, конечно, тут же хватает Сеню за руку и тащит за собой к себе в комнату:

— Пойдем, я покажу тебе мой замок принцессы. И игрушки.

Внучка, пусть напугана новостью о том, что бабуля в больнице, но детским сердцем понимает, что сейчас надо побыть с Сеней.

— Я тогда останусь с девочками? — жена среднего сына Олега Марина слабо улыбается, пряча за улыбкой панику и страх.

— Да, — киваю, — Илья с Оксаной уже поехали в больницу. Я сейчас поеду за Олегом.

— Я поняла, — Марина прячет трясущиеся руки за спину, — но ведь все будет хорошо с Милой?

— Да, — отвечаю я и вспоминаю слова медбрата, — жить будет…

Перевожу дыхание, а в груди неприятно сдавливает глухим раздражением, потому что я кроме обещаний того, что Мила будет жить, вспоминаю, как этот коренастый мужичок ласково назвал Милу красавицей.

Что это?

Ревность пробилась через испуг и тревогу?

Сейчас?! Тогда, когда Мила оказалась в больнице, и у меня нет никаких обнадеживающих прогнозов?

Тогда, когда подтвердились предупреждения Милы о том, что моя Вика, моя влюбленная и ласковая феечка третируют Сеню?

— Что там случилось? — Марина кусает губы.

— Сеня выбежала за котом на дорогу и…

Грудь спирает. Меня вновь охватывает холодный ужас за жизнь маленькой хрупкой Сени, которая могла сегодня погибнуть под колесами машины.

Прижимаю ладонь ко лбу, на котором опять проступила холодная испарина.

Я ничего не понимаю. Меня рвет на части противоречивые чувства, и если я дам им волю, то, боюсь, я уничтожу все вокруг.

Медленный выдох.

Убираю руку от лица и серьезно смотрю на невестку:

— Побудь с девочками. Я же могу тебе доверить Сеню?

Марина, на секунду опешив с полуоткрытым ртом, отвечает:

— Что за вопросы? — охает с женским обидчивым возмущением. — Конечно!

Это хороший и логичный вопрос в ситуации, когда высока вероятность, что родная мать унижает маленькую беззащитную дочку, которая была рождена в боли и муках.

Я не хочу верить этому.

Все мое нутро и сердце противится этой страшной мысли.

Я не хочу верить.

Не хочу.

Это же противоестественно — не любить беззащитного ребенка, который всегда тянется за любовью, лаской и теплом.

Сеня — маленький ангелочек. Капризничает редко, очень нежная и послушная девочка.

Я помню парней в ее возрасте, и это были настоящие чертята, от которых глаз дергался.

— Костя, — Марина будто улавливает мои нехорошие мысли. — Я не обижу Сеню. Зачем мне это?

А родной матери зачем обижать Сеню?

— Прости за этот вопрос, — вздыхаю я.

— Это стресс. У меня нет обид.

Но Марина не дура. Она пусть не понимает, что конкретно происходит, но то, что я оставил заплаканную Вику в гостиной на первом этаже, натолкнет ее на раздумывания.

Молчаливым кивком прощаюсь с Мариной и шагаю к лестнице.

Я должен успокоиться.

Должен отключить в себе сейчас гнев, растерянность, страх за Милу, тревогу за Сеню. Эмоции сейчас мне помешают.

Надо быть трезвым и спокойным.

Внизу у лестницы меня ждет бледная и тихая Вика.

Я торможу и напряженно смотрю на нее. Пытаюсь увидеть во всхлипывающей, робкой женщины тень той злобы, что все эти годы отравляла ее, но не вижу. Она так натурально плачет, с такой правдивым отчаянием утирает слезы, что у меня щемит в сердце.

— Костя, милый… — она делает шаг к лестнице.

Я должен успокоиться. Закрыть сердце. Задавить все эмоции, и тогда я увижу истину. В чужих людях я могу распознать лжецов, но к чужим у меня нет ничего, кроме холодной отрешенности.

— Ты сейчас всякие ужасы надумаешь…

— Вика, — я спускаюсь к Вике, а она хочет прильнуть ко мне с объятиями.

Я мягко, но уверенно уворачиваюсь и на шаг ухожу назад, перехватив ее тонкие запястья.

— Костя… Ты меня не слушаешь… — слезы ручьями текут по ее щекам.

Разве можно сыграть такие слезы?

— Вика, мы все должны успокоиться, — говорю я.

— Ты отнял Сеню, будто я чудовище какое-то… — в смятении вглядывается в глаза.

— С Аней и Мариной ей будет сейчас лучше.

— Они чужие, — в ужасе шепчет. — Костя, любимый, посмотри на меня! Я тебя умоляю! Верь мне!

Я чувствую себя сумасшедшим.

В грудь заползает нелогичная вина перед Викой: я отнял дочь, увидел в ней жестокую мразь, но она так плачет…

Выдох.

Я должен отстраниться.

— Ты сейчас поедешь к матери, — четко проговариваю я.

— А ты? ты к Миле, да? Она добилась своего…

— Она спасла нашу дочь, — несдержанно сжимаю запястья вик крепче. Вспышка злости на секунду иглой боли пробивает мою голову от виска до виска.

Резко разжимаю пальцы и отступаю:

— Поедешь к матери. Не надо сейчас со мной спорить, Вика. И да, я поеду с сыновьями к Миле. Я должен быть рядом.

— Ты ей больше не муж, Костя.

Я не отвечаю. Если открою рот и позволю выпустить через слова раздражение, то меня понесет.

Поэтому я стою и мрачно смотрю на Вику.

Она же не дура. Она же должна понять, что я сейчас в бешенстве, да? Раньше же улавливала все мои перемены настроения, не была навязчивой и надоедливой ревнивой идиоткой.

— Помни, что я тебя люблю, — Вика пятится, прижав ладонь к губам, — люблю, Костя.