38

— Мама, не ори на меня! — верещу я во влажные от слез ладони. — И так тошно!

Я налажала.

Я сама это понимаю.

Потеряла контроль, и из меня все же вырвалась яростная ревность, которая отключила во мне предохранители.

— Как ты позволила ему оставить Сеню с какой-то левой мымрой?! — рявкает мама и

зло хлопает полотенцем по воздуху. — Как?! Что ты натворила?!

Я вздрагиваю и опять закрываю лицо ладонями.

Я сбивчиво рассказываю, как пришла на разговор к Миле, чтобы раскрыть ее игру с целью оставить меня без мужа, и как она мастерски перевернула всю ситуацию к тому, что я тварь, а она — святоша.

Да еще на глазах у Кости кинулась под машину, будто знала, что он явится.

— Опять эта тварина… — шипит мама.

И не поспорить.

Правда, тварина.

Высокомерная лживая мразота, которая считает себя выше остальных. От ее напускного благородства, тихой отстраненности и мягкой улыбки тошнит.

Лицемерка.

И ведь Костю от нее тоже тошнило.

Она же и в браке была такой же: отрешенной, возвышенной и благочестивой дамой, которой пофиг на мужа.

Да, ей же было именно пофиг на мужа.

Костик был голодный до обычных прикосновений, игривых взглядов, а горячий влажный шепот на ухо доводил его чуть ли не до низкого мурчания, как большого кота.

Наверное, поэтому я в него втрескалась.

Он был в моей власти, и моя нежность, которая для других мужиков не казалась чем-то особенным, его удивляла, как мальчика.

Другие мужики были избалованными женщинами, а Костя… Костя балдел от того, как я пропускала его волосы сквозь пальцы при поцелуях и как я острыми ноготками проходила по его затылку.

— Как ты это допустила?! — кричит мама. — Ты зачем потащила с собой Сеню, дура?!

Чтобы подразнить дуру, которая даже через четыре года так и осталась одна.

И это совершенно неудивительно.

Какому мужику понравится такая холодная высокомерная рыбеха? Это Костик по молодости сильно влюбился вопреки здравому смыслу, и его любви и нежности хватило на двадцать шесть лет.

Любой другой мужик будет ждать от женщины тепла. Потому что они хотят согреться, а Мила не способна на это.

Да, под машину театрально бросится, а вот мужа поцеловать в ушко и игриво покусать за мочку — нет.

— Он думает, что я обижала Сеню… — всхлипываю.

Я потеряю его.

Я уже часть Кости потеряла, когда родила Сеню. Я помню его взгляд и улыбку, когда он взял орущий кабачок на руки, и мое сердце, кажется, остановилось, потому что… в этот момент для него никого, кроме нашей дочери, не стало.

Я тогда расплакалась.

Все подумали, что от счастья, но они ошибались. Я плакала от ревности. Я отошла на второй план.

Теперь главная девочка Кости — его доченька.

— А ты обижала Сеню? — строго спрашивает мама.

— Я ее воспитывала! — возмущенно восклицаю я. — Воспитывала, мама! Чтобы она не была той избалованной мерзавкой, которая потом в четырнадцать лет будет бухать и шалавиться!

Мама хмурится.

— Развели драму! — я перехожу на крик. — Устроили какой-то цирк, мама! Все такие нежные стали! У меня же к тебе нет никаких претензий! Ты меня воспитывала! Ты была строгой и не мямлила!

Нет, я не считаю, что я в чем-то виновата, но Костя считает иначе. В конце концов, я не сама же Сеню кинула под машину, а все вокруг так истерят, будто я хотела ей смерти.

Это все Мила.

Время не вытравило из груди и головы Кости Милу.

Пусть он устал от ее высокомерия и больше не могу выпрашивать ее ласку и любовь, но после рождения Сени он все чаще и чаще стал оглядываться в прошлое.

Нет, он вслух ничего не говорил.

Не ныл мне о том, как он скучает о молодости и своей семье, но я, как женщина, все чувствовала.

Я же не тупая Мила, которая не замечала даже пятен от губной помады, которые я оставляла на рубашках Кости в укромных местах, или моих длинных волос на пиджаке.

Я передавала ей “приветики”, которые мужик не увидит, но жена все прочухает.

Мила не чухала.

Мила, похоже, жила в каком-то своем мире.

В принципе, как и сейчас.

— Главное, Сеня цела, — мама закидывает кухонное полотенце на плечо, — цела… — задумчиво кусает губы и поглаживает щеку, глядя в сторону окна, — цела… можно все исправить. Ты поступила глупо, — переводит на меня злой взгляд. — Совсем все мозги растеряла?

— Мама…

— Ты все исправишь! Мне не нужна дочь-разведенка! Это же позор!

— Я не хочу разводиться, — по щекам опять текут слезы. — Я его люблю, мам…

— Решила в стерву поиграть, да? Вот получай! — бьет ладонью по столешнице, и солонка с перечницей дребезжат. — Какая же ты дура, господи! — щипает меня за тонкую кожу у запястья.

Больно. Я вся дергаюсь и прячу руку под стол.

— Ты все исправишь! Он любит добрых и ласковых девочек! — кривит губы. — Да что с тобой не так, а?