39

— Вот так, маленькими глоточками и по чуть-чуть, — ласково воркует пожилая медсестра.

Она такая добрая и светлая, что я аж всхлипываю от ее тепла и неравнодушия.

— Ну, чего ты? — улыбается и морщины-лучики на ее лице становятся глубже. — Чего ревешь?

— Вы такая добрая…

Вытирает мои слезы, и я делаю несколько глотков воды. Шея зафиксирована жестким воротом, а левая нога подвешена на жуткой невысокой металлической конструкции.

Возле пятки и под коленом торчат стальные штыри.

Ногу вытягивают, чтобы кости срослись правильно, потому что перелом у меня сложный — осколочный.

Вытянут и потом наложат гипс, которым зафиксируют кость, поэтому моя голая нога сиротливо торчит из-под сорочки и одеяла.

Но досталось не только моей ноге, но и шее: сместились позвонки. Сказали, что еще чуть-чуть и я бы померла.

На затылочной части головы — гематома, но череп цел. Я получила лишь ушиб мягких тканей. Не зря меня мама называла твердолобой.

Грудь перетянута эластичными бинтами: несколько ребер при падении треснули.

Чувствую себя побитой жалкой собакой.

— Где моя дочь?! — слышу крик мамы. — Где она?!

И я вся замираю.

В ее голосе мало настоящей тревоги. Лишь скандальность, громкая истеричная ярость и желание с кем-нибудь поссориться.

Медсестра замечает то, что я вся застыла на высокой койке и шепчет:

— Мы можем придумать какой-нибудь предлог и не пускать ее.

Поздно.

Мама распахивает дверь. Ей уже восемьдесят, но сил и энергии, как у бешеной пятнадцатилетние, а мне не сбежать.

Я в отчаянии.

Я знаю, что от матери не стоит ждать заботы и материнского беспокойства. Она сожрет мой мозг чайной ложкой.

— Кристя! — кричит в сторону. — Я ее нашла!

Ну да. Она с собой притащила и мою сестру.

— Иду!

— А ты пошла отседа, — мама фыркает на медсестру, — я к дочери пришла.

— Мам, а можно повежливее?

— А мы, что, в букингемском дворце? — кривится. — И она не врач, чтобы перед ней стелиться ковриком.

Вот поэтому моя семья всегда была в глазах родных Кости невоспитанными и грубыми деревенщинами.

— Извините, пожалуйста, мою маму… — слабо улыбаюсь медсестре.

— Я, как погляжу, ничего не изменилось, — мама решительно шагает к койке и сердито подбоченивается, — стыдишься родную мать? Да?

Медсестра лишь вздыхает и выходит из моей палаты. Появляется моя сестра Кристина с пакетом апельсинов.

— Жива, — констатирует она и неплотно закрывает за собой дверь. — Может, хоть поздороваешься?

Смыкаю веки на несколько секунд, чтобы собраться с мыслями, и вздыхаю:

— Привет.

И опять мной недовольны.

— Ну, ясно, — Кристина кладет пакет с апельсинами на тумбочку. — Ты все та же.

Я не спорю.

Просто молчу.

И моя мама с сестрой тоже молчат. Минута, две, три, и, казалось бы, что уже можно понять: я не в силах сейчас терпеть и закидоны, но моя мама и сестра не уйдут.

Увы.

— Значит, под машину бросилась? — мама, наконец, нарушает тишину. — За девочкой Кости?

— Мам, я тебя очень прошу, — я не могу даже отвернуть лицо от мамы, ведь шея зафиксирована жестким воротником, — я не хочу это обсуждать.

— Девочка цела? — Кристина игнорирует мою просьбу.

— Цела, — отвечаю.

А затем опять закрываю глаза, чтобы хоть как-то абстрагироваться от мамы и сестры. Хочу спрятаться от них. Чужая тетка меня растрогала до слез, а родные люди будят в груди тревогу и желание исчезнуть.

Наверное, я поэтому так озаботилась судьбой Сени, что у меня самой не было теплой и уютной мамы, которая защищает и любит.

— Это хорошо, что девочка цела, — шепчет мама, и я чувствую в ее голосе ту взволнованность, которая не обещает мне ничего хорошего.

Он опять задумала что-то подозрительное.

Я открываю глаза и поджимаю губы. Да, глаза у мамы и сестры горят, как у престарелых ведьм-вампирш, которые учуяли невинную кровь.

— Это ты молодец, — кивает Кристина. — Да… Хорошо, что девочку спасла…

— И если рядом был Костя, — мама поглаживает шею, — и если все видел… это хорошо…

— В каком смысле? — грубо спрашиваю я.

Хотя я прекрасно поняла, о чем говорит мама.

— Он вспомнит, почему любил тебя, — сестра серьезно вглядывается в мои глаза, — если ты не будешь дурой, то вернешь его.

Скрипит дверь, которую Кристина поленилась закрыть, и в палату одним уверенным шагом заходит Костя. На его широкие плечи накинут белый халат.

Останавливается, а мама с Кристиной на секунду замирают, а затем быстро переглядываются и расплываются в улыбке.

Противное зрелище.

— Оставьте нас, — мрачно и строго говорит он.

— Конечно-конечно, — суетливые престарелые ведьмы продолжают улыбаться и семенят к двери. — Мы уже уходим.

‍