40

Я знаю, что мама и сестра на протяжении этих лет продолжали тайком бегать к бабе Гале в попытках вернуть Костика в мои объятия.

Попутно с меня снимали порчу.

Периодически мои двери были облиты какой-то жидкостью, а порог посыпали то мелом, то солью с травами, то еще какой-нибудь ерундой.

Соседям рассказывали, какая я дура неблагодарная. Они за мое одинокое будущее беспокояться, а я идиотка, ничего не понимаю, но я же всегда них была: балбеской.

Да, так и говорили всем, кто осмеливался спросить обо мне:

— Эта балбеска дурью опять мается. Неблагодарная! Отвернулась от родной матери! Мы же всегда за нее горой! А она… Мужа просрала! И что? Сама же отдала Костика в руки какой-то шалавы! Мы бы не отдали, а она отдала! Балбеска одним словом!

Опять тошнит от них.

Медсестра своей заботой до слез довела, а мама с сестрой пять вызвали во мне дурноту.

По их мнению, я Сеню спасла ради того, чтобы Костик обратил на меня внимание. То же самое говорила Вика.

Как же это мерзко получить от матери вместо ласки и беспокойства, липкие слова о том, что ситуацию с Сеней можно использовать.

— Как ты? — спрашивает Костя, нарушая тишину в больничной палате.

Я хочу, чтобы он ушел.

Я даже рот не открываю, чтобы с ним поздороваться, но не в нем проблеме, а в маме и сестре. Они будто взяли меня и окунули в холодную грязь.

И уверена, что они сейчас опять побегут колдовать, нашептывать и привораживать, и в их наговоры они добавят и Сеню.

Теперь и ее можно использовать ради того, чтобы наворожить Костика обратно. Лишь бы балбеска не осталась одна.

— Твоя мама и сестра, как всегда, да? — тихо спрашивает Костя.

Я не смотрю на него, и у меня есть уважительная причина: жесткий воротник на шее.

— Я не буду с тобой говорить о маме и сестре, — отвечаю.

— И это тоже не изменилось, да? — вздыхает он.

Поджимаю губы. Я просто буду молчать, и он рано или поздно уйдет.

Костя подхватывает стул за спинку и шагает к изножью койки.

— Это забавно, — говорит он, — они меня так обожают, но к тебе вечные претензии…

— Костя, прекрати.

— Да, ты так всегда и отвечала мне, когда я удивлялся вашим отношениям, — ставит стул у изножья койки и садится на него.

Теперь я вынуждена смотреть на него.

— Они такие, какие есть.

— И это ты тоже всегда говорила, да, — кивает и откидывается на спинку стула, — такие какие есть, и мне не стоит беспокоиться. Ты так говорила мне, что это не мое дело.

— Так и есть.

— Я терпел их из-за тебя, Мила, — Костя не отводит взгляда, — когда я пытался их хоть немного приструнить, то ты опять меня одергивала. И я не понимал, что происходит. Я видел, как ты меняешься в лице, что тебя часто слова мамы обижают, но когда я хотел тебя оградить, ты выставляла меня дураком. Что накручиваю, что придумываю лишнего, что я не так понял.

— К чему этот разговор?

Но я понимаю.

— Ситуации повторяются, — пожимает он плечами, — Иначе, но повторяются, Мила. И опять я — дурак.

— К чему это все?

Мне не нравится это разговор. Я чую, что он приведет к той боли, которую я в себе прятала очень долго. Еще до развода.

— Я… когда зашел, когда опять увидел твою маму с сестрой и твое лицо, которое опять говорит, что тебе неприятно быть рядом, понял, что… столько лет был тебе мужем, но…

— Костя, ты должен уйти, — перебиваю я Константина.

— Был мужем, но не тем, кто может защитить, да? И не был тем, к кому ты могла прийти и пожаловаться на свою мать-идиотку.

— Замолчи немедленно, — сипло и сдавленно прошу я.

— Но она идиотка, как и твоя сестра, — горько усмехается, — а ты продолжаешь и продолжаешь заступаться за них, — делает паузу и угрюмо спрашивает, — это же ждет Сеню? Как думаешь?

Костя тоже раскусил, почему я смогла заметить в Вике мать-ехидну, а в Сене — голодную до материнской любви девочку.

По этой же причине я так хотела родить дочку.

Я сама была и есть девочка, у которой не было хорошей мамы. Я тоже должна была всегда заслуживать любовь моей чокнутой мамы и всегда была какой-то не такой, балбеской не от мира сего.

— Сеня любит Вику, — хрипло отвечаю я. Глотку сдавил болезненный спазм. — И нет, Сеня не будет тебе жаловаться на маму. И даже я тебе не скажу, как поступить правильно.

— Ты ее спасла, — голос Кости вздрагивает вибрацией глубокой благодарности, что рождается в сердце, а не в голове.

— Я не могла иначе.

Взгляд Кости теплеет, и он хочет что-то мне сказать, но за дверью вновь раздается скандальный голос моей мамы:

— А ты еще что тут забыла, а? Совести никакой! Ребенка чуть не угробила! Это моя дочь ее спасла! Рискуя своей жизнью! Кто ее пустил?! Что тут за проходной двор?!