41

— Я не могла иначе, — отвечает Мила, и внутри меня что-то с хрустом ломается.

Потому что только сейчас она честна со мной.

Только сейчас она говорит правду.

Не кричит, не плачет, не визжит, а тихо и четко проговаривает правду, не обрывая зрительного контакта…

Только на секунду она не прячется за бронью, за ложь, за наигранные отстраненные улыбки, которые я принимал за искренность, но за это мгновение меня всего обжигает чистая и мощная честность.

Как солнечные лучи, а я под ними — вурдалак, который обратился в один большой ожог.

Не могла иначе.

И, кажется, эти слова говорят не только о Сене.

Лишь однажды Мила меня также обожгла честностью, которая привязала меня к ней на двадцать шесть лет.

Когда она сказала, что она любит меня.

Тогда она тоже не лгала, и я глубоким ожогом моей души прикипел к тихой закрытой девочке, которая после долгих лет нашего брака больше не обжигала.

Не говорила правду.

А когда я пытался пробиться к ней неловкими беседами и вопросами, улыбалась, убеждала, что я надумываю, и одаривала поцелуем, который не обжигал.

Я совсем забыл о том ожоге в душе, который сейчас вновь пульсирует, пробивая разрядами боли мою глупость, мои заблуждения, что разрослись в сердце за десятилетия кусками черного льда отчуждения.

Я вновь чувствую Милу той, какой она была много лет назад.

Она говорит правду и не боится ее.

И говорит ее, потому что бежать ей некуда. Потому что она сейчас слаба и, вероятно, под обезболивающими.

Она не способна контролировать себя, и смог продавить ее в разговоре о ее маме, которая меня всегда напрягала.

И которая вновь вызвала в Миле ту напряженную темноту в глазах, что всегда меня тревожила, но мне говорили, чтобы я не лез.

Что я надумал лишнего.

Что я слишком подозрительный.

Что я слишком придирчивый к пожилой женщине.

Что должен быть более терпеливым, ведь мама такая какая есть, и что мама так проявляет заботу. Любовь.

Она все это говорила, и не словами не обжигала, потому что врала мне.

Как врала дочь, когда, глядя на меня большими глазами, шептала, что мамочка самая лучшая на свете. Что мамочка ее балует, пока я на работе.

Все смешалось в голове.

Мила своей правдой обожгла слишком сильно. Слишком глубоко, и я теряюсь от того, что ложь может быть такой правдивой.

Сейчас я вижу в Миле девочку, которую обижала мама, а она ее из-за любви защищала от моих нападок и возмущений, и теперь этот же путь проходит маленькая Сеня.

Потому что любит.

Потому что верит, что мама ее обязательно полюбит.

Но… не полюбит.

Миле пятьдесят лет, и она все еще ждет этой любви от грубой и высокомерной мамы, но я ведь знаю, что не дождется.

Как посторонний мужик, я понимаю — любви не было и не будет.

Такое бывает.

И такое случилось с моей дочерью.

Ожог разрастается и пульсирует под ребрами глубокой болью и тоской.

И не женщину я сейчас вижу на кровати, а девочку, которая темным печальным взглядом говорит мне, что Сеня в свои неполные четыре года день за днем пытается заслужить любовь у Вики.

Я хочу открыть рот и что-то сказать. Я сам не знаю, что. Может быть, я, как глупый отец, издам утробный клекот сожаления, а, может, скажу какую-нибудь глупость, но меня по вискам бьет возмущенный крик бывшей тещи:

— А ты еще что тут забыла, а? Совести никакой! Ребенка чуть не угробила! Это моя дочь ее спасла! Рискуя своей жизнью! Кто ее пустил?! Что тут за проходной двор?!

И я больше не чувствую Милу.

Она скрылась, спряталась, как маленькая хрупкая лягушка под огромным булыжником в холодном ручье.

Мила закрывает глаза.

Она устала, и больше не вступит со мной в диалог, ведь она и так лишнего наговорила и показала мне.

— Отдыхай, — тихо отзываюсь я и сам чувствую, что и мои слова не обжигают.

Они лишь вибрируют в воздухе звуками, что создают мои голосовые связки.

— Пошла прочь! — рявкает за дверью бывшая теща.

Ей в ответ неразборчиво и слабо мямлит голос Вики.

Нет, мне надо было не отстраниться, как я думал, чтобы почувствовать ложь.

Я должен был услышать правду.

Должен был вспомнить, как она отзывается в груди частым биением сердца.

Я шагаю к двери. Останавливаюсь и оглядываюсь на Милу, которая так и лежит с закрытыми глазами.

На мгновенье мне она кажется мертвой. Грудь сдавливает, слюна горчит, и руки холодеют, но подвешенная нога на стальной стойке вздрагивает, и Мила хмурится.

Жива.

— Я потом тебя еще проведаю, — говорю я. — Даже если я и бывший муж, но я имею право быть рядом.

‍