42

Когда Константин выходит из палаты Милы, я теряю дар речи.

Он был у этой наглой падлы, которая продолжает выигрывать. К глотке поднимается бурлящая ярость и обида.

Я хочу закричать.

Заплакать.

И разразиться проклятиями в сторону Милы и ее тупой мамаши и дуры-сестры, но нельзя.

Я должна быть слабой.

Виноватой.

Испуганной девочкой, которую Костя должен защитить, ведь ему так нравится роль сильного и смелого мужика.

Он всегда хотел быть стеной, за которую может спрятаться маленькая и слабая женщина.

Мужики такие глупые в своих комплексах, но их жены, которые не чешут их за ушком, еще глупее.

— Пошла, образина такая! — орет милая мама Милы. — Дочь свою чуть не угробила!

Она стоит спиной к двери палаты Милы и поэтому не знает, что к нам вышел Костя. Мрачный.

Я его таким еще не видела. Даже в тот день, когда он решился рассказать Миле обо мне и моей беременности.

Такой мрак темнеет в глазах скорбящих у могил любимых и близких.

— Дрянь такая! — гаркает сестра Кристины.

Я всхлипываю. Вызываю в себе испуганные слезы.

Я не боюсь мерзких старух.

— Замолчали все, — тихо приказывает Костя, и у меня по лопаткам к плечам поднимается озноб.

Кажется, что весь мир от его команды останавливается. Медсестры у лифтовой площадки в любопытстве закусывают губы и задерживают дыхание.

Как же люди любят наблюдать за чужими скандалами и страстями. Противно.

— Костя… — слабо улыбаюсь я и прижимаю к груди букет ромашек, которые я купила для Милы. — Я пришла поблагодарить Милу…

По щекам скатываются такие горячие и крупные слезинки, что за них я могла бы получить какую-нибудь крутую киношную награду.

У меня даже подбородок дрожит.

Он должен мне поверить.

— Костя, — мамаша Милы разворачивается к моему мужу и заискивающе улыбается, — я не пущу эту лживую стерву к моей дочери. Только через мой труп!

О, играет защитницу униженных и оскорбленных, но я-то вижу, что ей все равно на Милу.

Безумным старухам нужен Костя, как и мне.

— Вас тоже больше не будут пускать к Миле, Наталья Ивановна, — он делает шаг к маме Милы и немного наклоняется, вглядываясь в испуганные и недоуменные глаза, — достаточно.

— Чего достаточно? — настороженно спрашивает сестра Милы.

В груди вздрагивает нехорошее предчувствие. Какое Косте дело до двух невменяемых идиоток, когда в больничном коридоре стою, такая трогательная и с ромашками.

Я же сама беззащитность, Костя!

— Вас достаточно, — Костя продолжает угрюмо вглядываться в глаза мамы Милы. — И если у вас память плохая, Наталья Ивановна, то у меня она хорошая. Я же вас предупреждал четыре года назад, что будет с вашей стороны еще какой-нибудь фокус, то я…

— Костя, — в страхе шепчет Наталья Ивановна, — я же свою дочь сейчас защищаю. И тогда защищала… Неужели ты не понимаешь…

— То я упеку в вас в палату с мягкими стенами, — Костя игнорирует старческие оправдания.

Все плохо.

Костя в ярости.

В той тихой ярости, когда он никого не будет слушать, и причина этого — Мила.

Что она ему сказала?

Что его так вывело из себя?

Что выпустило в него этот жестокую мрачность?

— Не было никаких фокусов, — сестра Милы медленно берет мать под руку и тащит за собой, — Костя, мы тебя поняли. Ты не в духе. Мы понимаем. Ты чуть дочь не потерял.

Костя переводит на нее молчаливый взгляд, и я понимаю, что старушки серьезно встряли.

У меня самой желудок сводит тревогой.

— Да, — лопочет Наталья Ивановна, — Ты нас, Костя, извини.

— Не извиню.

Я теперь хочу сбежать вместе со старухами. Ох, зря я пришла. Сейчас Костя не в той кондиции, когда его можно подкупить милой слабостью, девичьими слезами и трогательной беззащитностью.

Виновата Мила.

Что там случилось в палате?

Она науськала Костю против родной матери? Вот тебе и пример дочерней благодарности!

Мать за нее была готова порвать на нашей свадьбе, а она была возмущена и оскорблена.

И сейчас, когда Наталья Ивановна всячески отстаивает Костю ради доченьки, Мила тоже вся исстрадалась.

А ведь ей мать ей дала жизнь! Родила! Не все мы идеальные мамы! И… вот что меня ждет в итоге от Сени? Она будет прогонять меня из больничной палаты?

А ведь Мила и Сеня похожи в своей какой-то слабоумной и малохольной придурочности.

Обе какие-то слабые и жалкие.

— Ему надо остыть, — шепчет сестра Милы на ухо матери, — как и в другие разы.

— В те другие разы Мила вашу жопу прикрывала. Теперь не прикроет. Вы меня утомили.

— Костя, — я вновь напоминаю о себе. — Милый… Ты так строг… Они старенькие…

Если родная дочь решила потопить родную мать, то я хотя бы из солидарности поддержу их.

Ведь такая же неблагодарная дочь растет и у меня.

Острый, как нож, взгляд Кости направлен на меня.

Он шагает ко мне, и я вся съеживаюсь, потому что пугаюсь его резкости и скорости. Выхватывает букет ромашек, а затем идет к урне, что стоит в нескольких метрах от лифтовой площадки.

Он выкидывает букет.

— Кажется, ты тоже не в милости, — на меня со своеобразным сочувствием смотрит сестра Кристины. — Не стоило приходить.

— Костя! — восклицаю я и семеню за мужем, который вызывает лифт. — да что с тобой? Я лишь хотела Милу поблагодарить… Сказать спасибо…

— Хватит, Вика, — он не смотрит на меня. — Мне сейчас от тебя нужна правда, если ты… на нее способна.

‍