44

— Как ухаживают? — задает строго и даже с нотками злости моя бывшая свекровь. Поджимает губы на несколько секунд. — Если есть жалобы, то говори сразу. Я пойду к главврачу тогда и побеседую.

Я не ждала в гости Аллу Михайловну.

Я подозревала, что припрется Вика, но то, что заявится бывшая свекровь — нет. Она же забыла о моем существовании и мы с ней за эти четыре года не пересекались.

Она гордо игнорировала даже общие семейные ужины, на которых была приглашена я. Общалась с внуками и правнуками без моего присутствия.

Она была рада избавиться от меня, потому что ей больше не надо было терпеть меня.

— Какой сюрприз, — вздыхаю я.

— Ты же сама ничего и никому не скажешь, — кривит тонкие губы. — А в твоей ситуации важно даже то, как хорошо тебя подмывают, Милена, чтобы потом не было проблем.

Она не изменилась.

Я ей все также не нравлюсь, но… зачем она тогда пришла? Воспользоваться тем, что я не могу даже отвернуться, и поунижать?

— Ухаживают за мной хорошо, — сдержанно отвечаю я.

— Все равно поговорю с главврачом.

— Зачем?

— Чтобы не расслаблялись, — цыкает и вскидывает бровь. — Да и не верю я тебе.

— Господи, — закрываю я глаза, — зачем вы пришли?

— Проведать тебя.

— Проведали? — вновь смотрю на Аллу Михайловну. — Довольны увиденным?

— Нет, — она указывает указательным пальцем на мою ногу. Ногти выкрашены в яркий розовый цвет, — это же какой-то кошмар. Даже смотреть больно.

Опять смотрит в мои глаза и говорит:

— Какая же ты дура, Мила.

В ее голосе, пусть она и называет меня дурой, я не слышу презрения или агрессии. Я улавливаю печаль, сожаление и даже вину.

— Уходите, — я пугаюсь ее интонаций, потому что я предпочту злобную и высокомерную старуху-мегеру в гостях, чем пожилую женщину, которая решила неожиданно посочувствовать мне. — Я вам не рада.

— Да ты никогда не была мне рада, что уж, — хмыкает. — Не удивила.

Деловито скрещивает руки на груди.

В молчании смотрим друг на друга, а потом я говорю:

— Конечно, я же не вашего поля ягода, да?

Проклятье.

Все же вынудила меня припомнить ее слова на свадьбе Кости и мою обиду. Это и был ее план?

— Ты сама себя так поставила в нашей семье, — усмехается, — и всегда выбирала свою мать, которая вокруг себя устраивала настоящий бедлам. Да, я никогда не скрывала, что ты из семьи чокнутых бабищ, но и ты сама никогда не выбирала меня. Даже тогда, когда я была права и когда выступала, — она грозит мне пальцем, — на твоей стороне.

Я прищуриваюсь.

— Ты никогда меня не принимала всерьез! — повышает голос бывшая свекровь. — Игнорировала меня и видела во мне врага!

— Я не хочу ничего от вас слушать.

— Какая привычная для тебя фраза! Твоя мама могла оскорблять меня при тебе, а ты… — она смеется, — в итоге еще и моего сына науськивала, что я надумывала, что мне показалось и что я просто искала повод обидеться. Ты перед сыном меня дурой выставляла, Мила.

Я, правда, всегда была за маму. Особенно по молодости и в первые годы нашего с Костей брака. Защищала, оправдывала, выгораживала.

— Я в вашу жизнь с Костей никогда не встревала, — Алла Михайловна вскидывает подбородок, — но и играть любовь к твоей мамаше-идиотке тоже не стала. Да, не были нашими. И ты не стремилась быть нашей девочкой.

— Тогда бы я предала маму, — из меня вырывается внезапная честность, — если бы выбирала вас. Только с возрастом я… отстранилась…

— После того, как они опозорили тебя на свадьбе Кости, — усмехается Алла Михайловна. — У тебя только тогда приоткрылись глаза, да?

Меня тогда отрезвила боль, на которую маме и сестре было начхать. Они пришли не увести меня со свадьбы, а снять порчу, чтобы вернуть Костика.

— Да вы тоже не были ангелочком на свадьбе…

— Это была свадьба моего сына, — Алла Михайловна хмыкает, — а с тобой меня ничего не связывало. Так уж случилось, что не породнились мы с тобой за столько лет. И да, я, может быть, поступила мелочно, но решила проучить тебя. В конфликте на свадьбе не быть на твоей стороне. Нет, не горжусь. Я была обижена на тебя. А сейчас… — она приподнимает подбородок выше, — я прощаю тебе все обиды.

Я аж крякаю от удивления.

— Я тоже была не права, — добавляет она, — но… Костя — мой сын. Я приняла его выбор, как однажды это было с тобой, — фыркает и ведет плечом, — ой, хватит припоминать прошлое, Мила.

Я лишь вздыхаю.

— Ты же хромать потом не будешь? — после паузы спрашивает Алла Михайловна, кивнув на мою ногу. — Правильно хоть вытянули ногу? Или…

— Или что?

— Или не постарались? Вытянули кое-как, а ты потом хромоножкой будешь?

— Откуда я знаю, как правильно вытягивают сломанные ноги? — обескураженно спрашиваю я.

— Вот я об этом и побеседую с главврачом, — сердито заявляет она и шагает к двери. — Ведь я уверена, что они с тобой наворотили… — у двери оглядывается и хмурится, — знаешь… я не хотела все эти годы ничего о тебе знать, потому что… не хотела сожалеть о сказанном и прожитом. Я и сегодня не хотела идти.

— А чего пришли?

— Кто, если не я побеседую с главврачом? — презрительно цыкает. — Ох, у меня как раз настроение погрызть чужие нервы, — опять пауза и тихий вопрос, — а Костя приходил к тебе? — и сама тут же отвечает на свой вопрос. — Конечно, заходил. Да и вернулся он сюда, потому что все же не смог без тебя. Вот ты дура, а он дурак.

‍