45

— Это все правда? — в ужасе смотрю в заплаканные глаза Вики. — Все, что я узнал о тебе и Сене от Милы, от моей невестки, от внучки… правда?

Я лишь однажды испытал похожий холодный страх перед извращенностью человеческой души. Мне было тогда лет семь, и я стал свидетелем того, как два пацаненка били небольшую черную собачонку.

Она даже не огрызалась, только скулила, когда получала безжалостные пинки со смехом.

Тогда случилась моя первая драка.

Собаку я отбил, притащил домой, и отец, недовольный тем, что я весь грязный и в крови заявился, повез меня и несчастную животинку в ветеринарную клинику.

Собака была старая, больная и беззубая.

А еще у нее было недержание. Она писалась под себя.

Домой мы ее не забрали, как бы я ни уговаривал отца, но тот согласился оплатить ее лечение и содержание в ветеринарной клинике.

Собака умерла от старости через пару месяцев на руках доброй полной ветеринарши, которая проводила ее на радугу со слезами.

И вот сейчас я вижу в Вике тень тех малолетних уродов, которым разбил носы и покусал до крови щеки.

— Костя, — Вика всхлипывает, — я Аню воспитывала… Понимаешь? Почему вы все делаете из меня чудовище?

— Воспитывала щипками, запугиваниями, оскорблениями, унижениями и пощечинами?

Да, Вика хлестала маленькую девочку по щекам, когда та не могла перестать плакать. Вот такой ужас выяснила моя внучка Аня в игре в чаепитие с капризными куклами.

— Не надо все так драматизировать, Костя, — шепчет Вика и заламывает руки, продолжая глядеть на меня бездонными большими глазами, — неужели ты не понимаешь, что сейчас происходит? Против меня устроили войну! Я поэтому была против возвращения! Я знала, что так и будет!

— Конечно, — усмехаюсь я в бессилии перед женской жестокостью, — там было меньше контроля, да? Там я и отследить ничего не мог, пока мотался по встречам, заключал контракты? Когда налаживал производство! Я тебя не контролировал! А тут столько глаз, да?! Столько ушей, да?! — я начинаю задыхаться от ярости, как тогда в семь лет. — Она же маленькая, Вика! Она же твоя дочь! Ей нет еще и четырех лет!

Я привез Вику в мой старый дом, из которого прогнал рабочих. Наша ссора останется только между нами.

Мои бывшие родные стены до этого момента никогда не слышали моих разгневанных криков, которые сейчас эхом прокатываются в пустых комнатах.

— Они хотят от меня избавиться! — в отчаянии взвизгивает Вика.

Она опять всех обвиняет, и в ее обвинениях нет слов любви к Сене. А еще она не отказывается от пощечин и щипков.

Все это правда.

— Почему? — выдыхаю я. — Почему ты так поступала?

Нельзя заставить кого-то любить.

Эта любовь либо есть в душе человека, либо ее нет, но… должна быть ответственность.

— Ты все понимала, — перехожу на уставший шепот, — понимала, что делаешь ей больно. Понимала, что обижаешь. Что унижаешь, потому что ты все это скрывала от меня. Ты знала, что поступаешь отвратительно и что я буду против. Ты не воспитывала Сеню.

Сглатываю и внутри меня рождается дрожь отвращения:

— Ты ее уничтожала, Вика. Не воспитывала.

— Не надо так говорить… — по лицу Вики льются ручьи слез, но я им не верю. — Костя, я люблю тебя… Люблю больше жизни…

Я — причина ее ненависти к Сене?

Я виноват в том, что в сердце Вики родилось презрение к дочери и ревность?

— Она чуть не погибла, а ты мне говоришь о любви? — растерянно спрашиваю я. — Ты награждала пощечинами и заявляешь, что любишь меня?

— Да, — сипит и вытирает слезы тыльной стороной ладони, — и ты выберешь ее, а не меня… И даже не Милу, — она шмыгает, — а Сеню… Ты побежал сначала к Сене, а к Миле на асфальте… Тебе было все равно на Милу. Главное — Сеня, — усмехается, — Ни я, ни Мила, а Сеня. Буду умирать я или Мила, а ты выберешь Сеню.

— Она — моя дочь, — я в диком недоумении моргаю, — мой ребенок. Я — отец. И ты должна выбирать Сеню, Вика. Всегда. Каждый раз выбирать Сеню. Каждый день, каждый час, каждую, мать твою, секунду! — гаркаю я. — Ты — мама, а только потом женщина для меня!

Она не поймет.

Это понимала Мила, когда мы были в браке. Я знал, что она всегда сделает выбор в сторону сыновей…

Я замираю на секунду, и меня пробивает будто тонкой, но сильной молнией, что проходит по позвонкам.

Мне ведь самому не раз казалось, что я лишний в семье, когда Мила возилась с сыновьями.

Что в ней больше любви к сыновьям, чем ко мне.

Вика — мое уродливое отражение?

Я опять теряюсь под шквалом эмоций, в которых ничего не могу разобрать. Гнев, боль, вина, обида, ревность, сожаление…

Я отступаю к лестнице. Облокачиваюсь о холодные мраморные перила, покрытые сухой пылью, и закрываю глаза, чтобы хоть немного прийти в себя.

— Костя, я буду хорошей мамой ради тебя… — пищит Вика.

— Уходи, — сдавленно отвечаю я. Грудь спирает.

Я хочу побыть один. В доме, в котором я когда-то был счастлив и который однажды предал.