47

Сеня в испуге смотрит на костыли в углу палаты, а затем на меня.

И, правда, молчит.

Оксана подталкивает ее вперед:

— Пока папа ругается с дядьками, которые никак не могут отполировать паркет на втором этаже, мы пошли с Сеней гулять… — подмигивает мне, — и проходили мимо.

Сеня оглядывается на Оксану, и я читаю в ее глазах: “Папа будет злиться”.

Но потом опять смотрит на меня настороженно, как испуганный мышонок.

— Привет.

Выгляжу я, конечно, не ахти: воротник на шее, гипс на ноге. Будь я на месте Сени, то, наверное, тоже испугалась.

Инициативу в руки берет Оксана.

Он подхватывает Сеню за подмышки, поднимает и через пару секунд садит мою маленькую гостью на край койки.

Сеня не отрывает взгляда от воротника на моей шее.

— Я пойду, — Оксана тактично отступает к двери, — поговорю о вашей выписке.

Выходит и бесшумно прикрывает за собой дверь, а я мягко улыбаюсь Сене.

— Скоро обещали снять, — касаюсь воротника.

В левой руке я зажала гладкий белый камушек.

Однажды мой средний сын Олег тоже обиделся и замолчал на неделю. Ни с кем не говорил, и я тогда разговорила его через любимую игрушку — фиолетового зайчика Оскара.

Но с Сеней зайчики не сработают, но я все равно решусь на одну хитрость. Если она не сработает, то можно будет серьезно паниковать.

— Помнишь камешек желаний? — кладу подарок Сени на живот.

Кивает, а потому почему-то хмурится и отворачивается от меня.

Наверное, вспомнила слова, которые ей на ухо прошипела Вика после того, как я получила милый подарок.

— Ты мне сказала, что он исполняет желания, — тихо говорю я. — Это ведь правда?

Поджимает губы. Я знаю, что она сейчас себя винит в том, что папа прогнал маму. Она же знала, что так и будет, поэтому ничего и никому не рассказывала, но она открыла рот и… теперь нет мамы.

А она скучает.

Дети, которых обижают мамы, любят вопреки. Любят отчаянно и болезненно. И всегда во всем винят себя.

И сейчас молчанием она наказывает себя. Только себя. Мама же ее просила ничего никому не говорить.

— Исполняет желания? — повторяю я вопрос.

Насупившись, кивает. А еще Сеня — упрямая девочка и от слов своих не откажется. Если сказала, что камешек волшебный, то так и есть.

— Тогда у меня есть одно желание… — я вновь сжимаю в кулаке камешек и делаю паузу. Выдыхаю, — чтобы ты начала говорить и больше не молчала.

Сеня охает и с детским возмущением смотрит на меня.

Она поняла мою хитрость, и совсем не ожидала, что я поступлю с ней вот так. Ей же теперь придется доказывать мне, что камешек волшебный и исполняет желания.

Я в ожидании чуда вскидываю бровь.

Сеня сильнее поджимает губы, раздувает ноздри и в яростной обиде хмурит брови.

Я не дам тебе себя наказывать молчанием. Не дам отстраняться от отца, от моих внуков, которые хотят с тобой дружить.

Я не позволю глупой и необоснованной вине сожрать тебя.

— Неужели он обычный? — раскрываю ладонь и с разочарованием смотрю на белый камень.

— Он волшебный! — с негодованием заявляет Сеня на грани крика.

Скрещивает руки на груди и опять отворачивается.

— И, правда, волшебный, — смеюсь я. — Ты заговорила.

— Это нечестно, — фыркает, а затем все же вновь смотрит на меня.

Кусает губы, елозит пятой точкой по матрасу высокой койки, усаживаясь поудобнее, и переводит взгляд на ногу в гипсе:

— Больно?

— Немного.

— А тут больно? — указывает пальчиком на мой воротник.

— Нет. Кушать только неудобно. И шея чешется.

— Понятно, — вздыхает. Клонит голову набок, рассматривая мое лицо. Неожиданно спрашивает, — вы — хорошая, а моя мама — плохая, так?

Я знала, что Сеня задасть подобный вопрос, поэтому я его не пугаюсь и не тушуюсь. Сейчас надо быть честной с маленькой девочкой.

— Делать больно деткам — плохо, да, — я с трудом выдерживаю взгляд. — Обижать их тоже плохо. Очень плохо, Сеня. Ты же сама никого не обижаешь.

— Нет, — качает головой. — Но я на маму не злюсь.

— Я знаю, — протягиваю руку и касаюсь щеки Сени.

— Это плохо? Я должна злиться?

— Нет, это неплохо, — слабо улыбаюсь. — И злиться ты не должна, но должна знать… обижать тебя — плохо. Плохо, Сеня. И не надо это скрывать. Потому что… будут обижать больше и сильнее.

— Мама меня не любит? — Сеня хмурится. — Вот Аню мама любит. Ваню мама любит. Аркашу мама любит. А меня — нет. Почему? Я какая-то не такая? Неправильная?

В глазах Сени появляются слезы. Он шмыгает в попытке их сдержать, но они все равно катятся по щекам.

— Бывает такое, что мамы не любят деток, Сеня, — я сама готова зареветь. — Они не умеют любить, но тебя любит папа. Сильно любит. Больше жизни. Любит Аня, — с трудом улыбаюсь, — любит Ваня с Аркашей. Любят тетя Оксана, тетя Марина, тетя Настя. Любят старшие братья. У тебя есть много любви.

— И я очень много капризничаю сейчас, а меня никто не ругает, — вытирает слезы. — Не кричит, не обзывает, не говорит, — начинает запинаться, а слезы становятся горше и горше. Из маленького сердечка вырывается детское горе, — и я совсем никого не боюсь…

В порыве истерики она валится мне на грудь. Ребра под тугими эластичными бинтами ноют болью, но я Сеню не отталкиваю, а обнимаю.

— А почему они меня любят? Меня-то и любить не за что… — всхлипывает в грудь, — я их маму чуть не убила…

— Ты ни в чем не виновата, — шепчу я и закрываю глаза.

Всхлипы становятся реже. Сеня в моих объятиях расслабляется, растекается сонным теплым котенком и затихает.

Заснула.

Я слышу скрип двери. Несколько мягких и тихих шага,в которых я узнаю Костю.