48

Сижу на жестком стуле у стены в тишине, в которой я едва улавливаю тихое сопение Сени, чья голова с двумя тоненькими косичками покоится на груди Милы.

Пухлые пальчики вздрагивают во сне, а круглое личико расслабленно в сладком умиротворении.

Мила обнимает Сеню, не позволяя сползти с ее груди на край койки. Оберегает ее сон. Солнечный свет пробивается через жалюзи и золотыми полосами падают на лицо моей бывшей жены.

Чистая безмятежность и нежность, которую я медленно вдыхаю и выдыхаю.

И с каждым новым вдохом в моем сердце раскрывается кровавая рана. Все шире и шире.

Мне больно.

Когда Сеня на груди Милы сквозь сон причмокивает, как младенец в сосательном рефлексе, мне кажется, что я пойду трещинами, как старый известняк, и упаду на кафельный пол солнечной палаты кусками боли и вины.

Вика при мне всегда лишь играла заботливую мамочку. Играла и переигрывала, а я покупался на ее лживые сюсю-мусю.

Я думаю, что она щипала Сеню уже в первые месяцы жизни, ведь…

Однажды она, испуганная и в дикой панике, притащила мне голенькую ревущую Сеню в багровых пятнышках и начал истерить, что наша милая любимая доченька чем-то заболела.

Я тогда испугался и повез Сеню с Викой в больницу.

Вика плакала и на приеме у врача, который, как и я, не мог даже подумать, что очаровательная молодая мать способна щипать младенца до синяков.

Врач с уверенностью предположил, что Сеня могла либо заснуть на жестких игрушках, либо массаж оставил синячки на нежной коже.

Сказал проследить и посоветовал убрать из детской кроватки погремушки, погрызушки и другие жесткие игрушки.

Я поверил врачу, потому что тогда мой мозг не был способен подумать о материнском садизме.

Разве такое возможно?

Теперь глядя на Милу, я понимаю, что в Вике никогда не было истинной заботы и любви к нашей дочери.

Была игра.

А я — зритель.

Любимый, обожаемый зритель, ради которого разыгрывались красивые и яркие спектакли.

Мной восхищались и мне в рот заглядывали, поэтому я и упускал многое. Меня обманывали лаской, нежностью, страстью, ведь я был голоден до женских теплых ладоней на шее, влажного возбужденного шепота…

Я наслаждался Викой, а моя дочь страдала. Меня любили, ласкали, а мою крошечку обижали и делали ей больно.

И я ничего не замечал, но…

Я же все же вернулся.

Меня все же почему-то потянуло в родной дом, откуда я сбежал. И потянуло так сильно, что я проигнорировал протесты Вики и решил, что я должен быть там, где осталась тень Милы и ее материнства.

Почему?

Подсознательно я почувствовал ложь Вики?

Я ведь решил, что надо возвращаться тогда, когда Сеня описалась от очередного ночного кошмара, и я понял, что я хочу домой.

Чего бы этого ни стоило, но я должен был вернуть родной дом, ведь там мою дочь точно отпустят кошмары и слезы.

Ведь в нашем с Милой доме никому никогда не снились кошмары, в которых большие злые мухи откусывают по кусочку кожи.

И сейчас моя дочь, которая всегда боялась засыпать, нырнула в крепкий сон в объятиях Милы.

Уверен, что сейчас моей дочери не снятся злые мухи.

Глаза болят, будто их наполнили изнутри едкой кислотой, а глотку схватывает спазм. Ни вдохнуть, ни выдохнуть.

Когда Мила приоткрывает глаза и переводит на меня лучистый взгляд, с моих ресниц срываются слезы. Они обжигают кожу солеными дорожками.

Я смотрю на Милу и не могу даже моргнуть.

Я хотел от нее страсти, жаркой нежности, обжигающей близости, беззаботной игривости.

Пока у нас были маленькие дети, я все оправдывал тем, что дети забирают всю ее любовь. Я убеждал себя, что это правильно и что так должно быть.

Но дети выросли, и мой голод усилился.

Я решил, что меня, как мужчину, разлюбили, а, может, даже и не любили вовсе, ведь рядышком появилась восторженная влюбленная Вика, которая мне показала, как якобы должна любить женщина.

Меня, наконец, любили! Идиот.

Мила любила меня, но проблема в том, что… она сломанная матерью девочка.

Она умеет любить детей, потому что дает им то, чего ей не хватало. Она их понимает, она готова их защищать, оберегать, укрывать от боли, а я…

Я — мужчина, который не раз кидался на ее мать, а ей приходилось защищаться.

Который требовал от нее любви, пусть и не так, как ее злобные родные, но ведь требовал и ждал. И разочаровывался, когда не получал нежности. Она чувствовала это разочарование и закрывалась.

Закрытая, отстраненная, молчаливая… она любила, но я не понимал. Меня рядом с Милой накрывало недовольство, одиночество и растерянность.

Зато с Викой все было понятно. Она же была такая открытая, чувственная и влюбленная.

Только вот настоящая любовь горит в груди Милы.

— Папа, почему ты плачешь? — раздается в тишине тихий и сонный голосок Сени.