49

— Мои требования просты и понятны, — сдержанно говорю я, — ты должна обратится к психиатру.

Мы с Викой стоим у заросшего ряской пруда.

Завтра его должны очистить. Воду освежат, обогатят кислородом, запустят рыбок и зальют полезных бактерий для чистки от тины и донных отложений.

Сейчас тут воняет.

Протухшей водой, какой-то сладкой гнилью и болотом.

Меня тошнит, но я не поведу Вику в дом.

Я хочу запомнить этот запах, этот разговор, эти лживые всхлипы и эти липкие касания к моей руке.

Запомнить в ярчайших деталях, чтобы каждый мелкий листочек ряски отпечатался в мозгу.

Это итог моего предательства.

Результат моего эгоизма.

Исход моего самообмана и желания жить в иллюзии любви, которая оказалась лишь одержимостью больной женщины.

— Костя, какой психиатр… — мямлит Вика. — Зачем ты такое говоришь?.. Я не сумасшедшая…

— У тебя проблемы, — смотрю прямо в заплаканные глаза, — если хочешь увидеть дочь, то…

И тут я в очередной раз понимаю, что это я опять ставлю условие “если хочешь увидеть дочь…”, а Вика даже не заикается о том, что она жаждет встретиться с малышкой.

Это опять я пытаюсь Вику встряхнуть и напомнить о Сене в надежде, что в ее женской душе есть хотя бы искорка привязанности к дочери, но ее волную лишь я.

Это так жутко.

— Я… Костя я воспитывала Сеню, как воспитывала меня мама, — пускает слезы и новые оправдания, — моя мама меня так успокаивала… Костя… Понимаешь? Я не знала, не понимала… Мне тоже кошмары снятся, Костя… Это все моя мама… Я думала, что надо быть такой мамой, как моя… Она меня обижала… Я из-за нее такая…

Моя вторая жена маньячка.

Однажды я смотрел интервью серийного убийцы-насильника, который на камеру тоже также отчаянно плакал и виноватил жестокую мать. Это он из-за мамы уродовал молоденьких девчат, расчленял их и не понимал, что поступает плохо, ведь его в детстве обижала мама. Била ремнем с бляхой по его тощей заднице.

Также утирал слезки.

Я трезво и холодно понимаю, что Вика бы однажды убила Сеню и разыграла бы для меня очередной страшный спектакль с трауром, а я бы поверил.

Если бы остался в Венгрии.

Если бы не рванул по внезапному наитию обратно в Россию к семье, от которой я бежал четыре года назад.

К Миле, для которой я стал жестоким палачом с ласковой улыбкой.

К Миле, которая не стала молчать, когда забеспокоилась о Сене.

Другие бы, вероятно, смолчали, ведь было так легко объяснить слова Вики в библиотеке тем, что молодая мамочка просто устала. Молодая мамочка немного сорвалась на капризы дочери, ведь дети так выматывают.

Молодая мамочка… а впрочем, не надо лезть в чужую семью. Это не мое дело, да? Не стану я ябедничать отцу дочки. Не мое дело, не хочу раздувать конфликт, не хочу быть крайней, не хочу… Не мое дело, показалось, мамочка просто устала…

Многие бы уверили себя, что Сеня — не их проблема, но не Мила.

Она упрямо выступила против. Не испугалась моих обвинений, сомнений. Не побоялась того, что я мог ответить ей агрессией.

Я бежал к ней?

Неосознанно, на инстинктах и слепо, но к Миле, потому что только она могла вырвать меня из иллюзий?

— Костя, все всегда были против меня, — шепчет Вика и хватается за мой рукав, — и… Мила… Костя, тебя накрутила Мила… Это она убедила тебя, что я чудовище… Это ее план… Вернуть тебя… чтобы ты не боролся за меня…

Я под вспышкой гнева наклоняюсь к Вике и цежу в ее лицо:

— Она отпустила меня, — меня начинает трясти, — не смела даже словом задержать, упрекнуть. Не искала поддержки даже у наших сыновей. Отпустила, Вика. Она отпустила через боль, любовь, одиночество, через тоску. Отпустила. Сыграла по моим правилам. Дала полную индульгенцию перед семьей. Она не хочет меня возвращать. Она лишь заступилась за нашу дочь. Вот и все.

Любовь Милы выше эгоистичных желаний того, чтобы человек был рядом. Чтобы человек принадлежал только ей.

Эта та любовь, которая принимает одиночество, боль, тоску и бессонные ночи, но она не ждет меня обратно, потому что отпустила и приняла то, что я ушел.

И глубоко в душе, пусть очень глубоко, я всегда знал, что она любит.

И это знание вырвало меня из Венгрии, в которой могла однажды умереть моя дочь. Я вернулся за ее любовью, которая открыла мне глаза.

— Ты мужчина, ты не знаешь женщин… Ты не знаешь свою жену… — сипит Вика.

— Не спорю, не знаю, — горько усмехаюсь, — и хватит юлить. Услышь меня. Тебе нужна помощь…

— Она добилась своего, да? — делает ко мне шаг и в отчаянии всматривается в мои глаза. — Но я… так не согласна.

Время останавливается. Я вижу в глазах Вики ту тьму, которую она скрывала от меня все эти годы. Ту тьму, с которой она измывалась над нашей дочерью.

Чудовище.

И это чудовище несколько раз жалит меня в живот. Сначала около пупка, потом под ребра, затем у лобка.

А затем она резко отходит и роняет на траву окровавленный нож.

— Не согласна, — она улыбается, — если я тебя потеряла, то и они тебя потеряют.

Она больше не льет слезы, а по моим внутренностям растекается жар и боль. Под слабостью подкашиваются ноги, накатывает тошнота и перед глазами все расплывается в пятна.

— Ты сам виноват, — шепчет Вика. — Я любила тебя, — отступает, — а ты… любил эту старую мразь… Я тебе всю себя отдала… Это ты… виноват…

Прижимает трясущуюся ладонь ко рту и продолжает пятится:

— Ты довел меня. Ты вынудил меня… Заставил…

Я падаю мешком на траву. Все звуки обращаются в монотонный гул, через который до меня пробивается из прошлого смех моих маленьких сыновей и наигранно возмущенный голос Милы:

— Не лезьте в воду! Илья! Ты старший! Вылезай немедленно! Костя! Они меня не слушают! Костя!

— Папа, давай и маму к нам кидай! Вечно она бурчит! — сердито кричит Олег, и слышу плеск воды. — Зануда!

— Я зануда?! — взвизгивает Мила, и я вижу ее размытый силуэт у пруда.

— Зануда! — хохочет Пашка.

Чувствую солнце. Брызги на лице.

— Зануде не помешает искупаться, — шевелю губами. Меня накрывает холод. — Иди сюда. Не убегай.

А затем все исчезает.

Больше ничего неважно. Больше ничего нет.