50

Влажная земля комьями летит на бежевую на лакированную крышку гроба из белого дерева, на котором растеклись лужицы от мелкого дождя.

Меня тошнит.

Я хочу встать с инвалидного кресла и уйти, но не могу. Я опираюсь на слабые руки, отталкиваюсь от скользких мокрых подлокотников, но ничего не выходит.

Я лишь дергаюсь.

А комья земли все летят и летят на крышку гроба, а руки, что кидают влажные куски глинозема, дрожат.

Костя вернулся в мою жизнь, чтобы умереть на берегу пруда, в который однажды со смехом кинул под мои возмущенные визги?

Наши сыновья тогда так громко смеялись, а сейчас молчат.

Сейчас все молчат.

Только дождь капает и земля бухает о крышку гроба.

— Я не могу… — тихо говорю я под черной вуалью. — Увези…

По другую сторону от могилы к Оксане жмется бледная Сеня.

Зачем же они ее привели? Сеня же теперь точно навсегда замолчит. Она не должна была видеть мертвого отца. Его бледный впалые щеки, заостренные скулы…

Никто из нас не должен был видеть его мертвым.

— Вам плохо, Мила? — ко мне наклоняется младшая невестка Настя.

— Увези меня… И Сеню… Сеню надо забрать… Ей тут не место…

Мой голос постарел.

Звучит как у старухи, которая сама скоро отдаст богу душу. Возможно, так и будет. Я не вижу себя в завтрашнем дне.

Настя переглядывается с Оксаной, которая без слов понимает, что мы и так задержались. Она подхватывает Сеню на руки.

Та не сопротивляется и не моргая смотрит вглубь могилы.

Замолчит, и ей опять буду сниться кошмары.

И ее уже не защитить, потому что отец мертв.

Только при живом Косте ее можно было защитить и вернуть к беззаботному детству, а сейчас ее душа окончательно порвана на куски, и ее не сшить.

Настя катит меня мимо могил с высокими оградами. Сзади молча шагает Оксана с Сеней на руках.

Я не найду слов, чтобы объяснить маленькой девочке, почему жизнь так жестока. Я самой себе этого не смогу объяснить.

Да и не хочу я искать ответы.

Ничего не хочу.

Потому что Костя мертв, и вместе с ним затухло и мое сердце.

— Пусти! Пусти! — взвизгивает у ворот кладбища Сеня. — Отпусти

— Сеня, тише, — шепчет Оксана, а потом вскрикивает. — Ай! Ты меня укусила?

Сеня несется мимо меня к кусту сирени у зловещего забора из черных прутьев, которые напоминают мне адские копья.

— Сеня! — Оксана следует за малышкой, которая упрямо лезет под куст сирени. — Что ты делаешь?

— Может, в туалет хочет? — предполагает Настя.

Сеня шарится руками во влажной траве, хмурится насупленно и плачет. Всхлипывает и выхватывает грязными пальчиками белый камешек.

— Сеня, — Оксана подходит к ней. — Милая, иди сюда…

— Он же волшебный, да? — Сеня смотрит на меня огромными глазами, полными горьких слез отчаяния. — Волшебный? Исполняет желания?

Это мир жесток.

Не существует никаких волшебных камней.

Если бы они существовали, то я бы всю землю перерыла голыми руками. Стерла подушечки пальцев в кровь, сорвала бы все ногти

Мои сыновья перевернули бы весь мир, лишь бы найти волшебный камушек, который мог бы вернуть отца из могилы.

Но мир жесток.

Он преподает злые уроки и не дает исправить ошибки, а других, как Сеню, просто уничтожает, потому что она сама — результат множества ошибок. Ошибок, заблуждений, эгоизма, обид и одержимости.

— Хочу, — Сеня крепко зажмуривается, сжимает камушек в ладонях и прижимает ручки к груди, — хочу… очень хочу, — по пухлым щечкам текут слезы, — чтобы папа был живой… пожалуйста… Живой… Хочу, что папа был живой…

Где-то за кладбищем грохочет гром, я вздрагиваю и испуганно распахиваю глаза.

Тревожный сон ускользает от меня.

В дверя палаты, утопающей в полумраке, замерла медсестра. У ее ног пустая стальная утка, которую она уронила на кафель.

Смотрит на меня круглыми глазами:

— Ой, я вас разбудила?

Я сонно моргаю.

Не помню, что мне снилось, но глаза болят, будто я плакала.

— Извините, — неловко улыбается медсестра. — Как вы тут?

Перевожу взгляд на Костю, который лежит весь в переплетении проводов и тонких трубок от капельниц.

— А его не разбудили, — вздыхаю.

— А я так старалась, — издает короткий смешок медсестра.

Он поднимает утку, возвращает ее на тумбу у стены и тихо выходит из палаты.

Тянусь к трости. Крепко обхватываю рукоять и плавным рывком поднимаюсь из глубокого мягкого кресла.

Подплываю к Косте и заглядываю в его бледное и восковое лицо с впалыми щеками:

— Имей совесть, Костя, — хмурюсь. — Я понимаю, что ты сейчас высыпаешься за все годы, но пора и честь знать. Или мне тебя, как спящего красавца, поцеловать?

Замолкаю и замираю над Костей.

Я ведь этого не сделаю?

Но я так хочу.

Он же ничего не узнает. Не почувствует. Не поймет, а я… наконец, вспомню, какие у него губы.

Сердце учащает бег. Я наклоняюсь ниже… Еще ниже… Увереннее перехватываю трость, переношу на нее основную часть веса.

Немного поворачиваю голову, и до губ Кости остается около сантиметра. Я чувствую его выдох, и он неожиданно открывает глаза.

Я хочу дернуться назад, но поясницу пробивает болью и заклинивает.

— Мила… — хрипит Костя и его зрачки расширяются, — это ты?

— Я, — кряхчу я. Спину серьезно заклинило. Ни на миллиметр не могу разогнуться. — Зачем ты сейчас очнулся?

— А когда должен был? — спрашивает, дезориентированный и растерянный.

— На минут пять позже, — я готова расплакаться. — Всего-то на пять минут позже, Костя. На пять минуточек. Ну или хотя бы на три. Три минуты, Костя.

— Прости, — хрипит Костя, а затем поднимает слабую руку, из которой торчат трубки от капельницы и провода, что тянутся к экранам больничных мониторов. Его теплая шершавая ладонь касается моей щеки, — от тебя приятно пахнет.

— Спасибо… — хочу задним ходом отползти от Кости, и тут распахивается дверь палаты.

— Мила, я… — голос средней невестки обрывается тишиной, а дальше следует шепот, — о, господи… очнулся… Ой… Ой! Я, пожалуй… Мила, я пойду… Да? Чтобы не мешать вам? Врача позову… Или что? Что делать-то?

— У меня спину заклинило, — кошусь на Марину. — Спину… Мариш, спину.

— Ты же моя старушечка, — тихо смеется Костя в каком-то между сном и явью. Его сознание все еще замутненно. — Надо бы тебе массаж сделать.