51

— Папа, папа… — Сеня с шепотом и слезами трется моськой о мои небритые щеки, как котенок, — папочка…

Глажу ее по спине слабой рукой.

Она уже так минут пять мне шепчет “папа-папочка” и размазывает слезы с сопельками по моей коже.

Не верит, что я вернулся.

— Папа… — она резко отстраняется и в детской неверии всматривается в моей лицо, — живой… — выпускает весь воздух легких и обратно падает мне на грудь, громко и печально шмыгнув.

Когда я очнулся… Когда только я открыл глаза, то я не помнил, что у меня есть дочь. Я ничего не помнил кроме Милы.

Я даже имени своего бы не назвал, но обрадовался Миле.

Ее лицу, ее испуганным растерянным глазам, тихому голосу, в котором я услышал знакомое из далекого прошлого смущение.

Я только открыл глаза и ничего и никого для меня не существовало кроме Милы, которая оказалась для моего мозга константой.

Только потом в мою реальность стали возвращаться другие родные и остальные люди. Сыновья, Сеня, невестки, внуки и Вика.

Вика тоже вернулась в мою жизнь, и яркая константа Мила с моей радостью и нежностью при пробуждении отдалилась на край вселенной. На край вечности.

На несколько секунд, всего на несколько секунд она вновь стала родной, любимой и бесценной женщиной, а затем… затем я вспомнил остальное из моих пятидесяти лет.

В моей груди новые ожоги, но эти ожоги нанес я сам себе: из забытых уголков души поднялись те чувства и эмоции, о которых я забыл.

Которые я… спрятал?

— Папа, — шепчет Сеня, — я была плохой…

— Что?

— Я была плохой, — приподнимается и виновато вглядывается в мои глаза, — очень плохой… злой…

Я приподнимаю бровь, ожидая подробностей.

— С тетей Милой, — вздыхает и опять кладет мне голову на грудь. — Вот.

— А что ты делала?

— Кричала на нее, — вздыхает, — я много плакала… даже дралась… я говорила много гадостей… говорила то, что мне мама о ней рассказывала… Что это она… во всем виновата… — всхлипывает, — я была такой злой… злой-презлой… а еще…

Я знаю, что вся наша большая семья после того, как я попал в реанимацию, временно переехали жить к старшему сыну.

Это была инициатива невесток. Они потребовали, чтобы все собрались под одной крышей и все вместе прожили эти сложные дни, ведь вместе не так страшно.

— Я… сказала… сказала… сказала… — Сеня начинает заикаться.

Это что-то новенькое.

Ночное недержание.

Кошмары.

Теперь и заикание?

— Я ей сказала…

— Тише…

— Я сказала… — сеня решила во что бы то ни стала признаться в своем детском грехе, — что… — вдох и торопливо кричит, будто ей больно, — что лучше бы мама ее порезала, чем тебя!

Утыкается мне в грудь и закрывает голову руками и опять плачет. Горько так. С глубокой виной, что никогда не была понятна ее матери.

— А тетя Мила схватила меня, — продолжает Сеня, немного успокоившись, — обняла и прижала к себе. Я дралась, кусалась, била ее, а потом… — шмыгает, — взяла и заснула. Опять. Опять заснула.

Это похоже на Милу.

В ней много любви, которая понимает детский страх, который порождает глупый гнев и обвинения.

Она знает, что надо не слушать детские крики и визги, а заглядывать в их душу и искать там истинные эмоции.

— Я была плохой, а меня обнимали… я кричала гадости, а меня целовали… я дралась, а меня не отпускали… — вытирает слезы с щек, и ее маленькая рука падает мне на живот, — я ничего не понимаю…

— Тетя Мила знала, что тебе страшно, Сеня, — закрываю глаза.

— Я не знала, а она знала?

— Да.

Замолкает и опять тяжело вздыхает.

Я хочу вновь вернуться в тот момент, когда для меня существует только Мила, моя нежность к ней, радость и теплая вибрация любви в слабой груди, которая едва поднималась от моих вдохов.

Я был в эти секунды безоговорочно счастлив и я ждал, что она все же меня поцелует.

Несправедливо вернуть в мое сердце яркий огонь восторга женщиной, которая разбудила меня своим чарующим голосом, а потом… жестоко забрать, ведь мы давно чужие друг для друга.

И виноват — я.

Я забыл, предал, ушел, а эти секунды счастья после пробуждения — безжалостная насмешка.

— Может, тетя Мила… — Сеня вновь приподнимается, упираясь ручками о мою грудь, — моя мама? Может… — хмурится, — из животика украли, или еще раньше? Как-нибудь украли? Или что-то напутали? Там, — кивает на потолок, — на небе? Все-все перепутали, папа, и получилось вот так?

Ее глаза опять наполняются слезами и губы вздрагивают.

— Прости меня… — я рывком притягиваю к груди Сеню и прижимаюсь щекой к ее макушке. Глаза разъедают слезы, — прости… это я все напутал… Я…

Это я не разглядел в Вике за ее одержимостью мной жестокого и ревнивого чудовища, ведь я так хотел якобы любви и ласки.

Но я жаждал не любви. Нет.

Я жаждал поклонения.

Я после сорока отупел, поддался своему эгоизму, заскучал, позабыв о том, что истинная любовь не кричит.

— А еще… я ночью хожу к тете Миле в комнату, — шепчет Сеня. — Она не знает… Она крепко спит, а я ложусь к ней спать, а потом ухожу, когда просыпаюсь. И тетя Мила всегда спит… Такая засоня и ничего не знает.

Только Мила знает.

И она всегда очень чутко спала.

‍