55

— От угрозы Кости поцеловать меня я немею. Наверное, на несколько минут. Моргаю несколько раз, а затем все же выдавливаю из себя:

— Костя, ты этого не сделаешь, Костя… Это глупо.

Он приподнимает бровь и молчит. В его молчании — вопрос: «Думаешь, я не осмелюсь?»

Хочу отступить, но тело не слушается, а мои ноги словно вросли в холодный пол, по которму пробегает сквозняк. Сердце грохочет в груди, оглушая ударами.

Яростная пульсация в висках нарастает.

Дышать тяжело. Сглатываю, делаю медленный вдох — выдох.

Я сдержусь. Не покажу ему, что его слова смутили меня, как наивную школьницу. Я взрослая женщина. И я помню...

Помню его предательство. Помню боль от его слов: «Я тебя давно не люблю».

Но ладонь, сжимающая трость, вспотела. По спине пробегает тёплая волна мурашек, ныряет в волосы жаром. Уши горят, щёки заливает румянец.

Чую его терпкий парфюм. При новом вдохе в носоглотке оседают нотки красного дерева, сухого мха и гречишного мёда. Задерживаю запах Кости в лёгких.

Отступаю на полшага, но Костя сегодня решил удивить меня своей наглостью. Шагает следом, вновь нависает тенью.

Мы сейчас будто закружимя в медленном, интимном танце, но я нарушаю напряжённую тишину и напоминаю молчаливому Косте, который поднимает руку и хочет коснуться моего лица

Напряжённую тишину нарушаю я:

— Я просила тебя уйти.

Голос предательски вздрагивает, как натянутая струна, готовая лопнуть и распороть сердце в кровавые лоскуты.

Его пальцы замирают в сантиметре от моего лица. По бедрам идет теплая слабость, будто мою по моей коже проходит мягкая замша, что нагрели у открытого огня.

— Знаешь, я всегда уважал твои просьбы, — хрипло говорит он. — Требования и даже приказы в нашем браке.

Но руку всё равно поднимает. Касается линии моей челюсти. От прикосновения по шее, ключицам растекается жар.

— Уважал, — продолжает Костя, — но сейчас я понимаю: ты часто лгала в своих словах.

Это я его спровоцировала на разговор?

Он же должен был уйти.

Печальный, гордый и одинокий, а я бы вернулась к своей восстанавливающей физкультуре, но он все еще тут.

— Ты приказываешь мне уйти, но я по твоим глазам вижу, что ты мне опять лжешь… — его пальцы скользят до моего острого подбородка и приподнимают мое лицо.

— Не будь таким самонадеянным, Костя, — усмехаюсь я, в очередной раз пряча за холодной остраненностью смущение.

— И ведь мне было очень удобно в нашем браке уважать твои решения и не выступать против них, — он щуриться, и его взгляд становится острым цепким. — Мне многое не нравилось, Мила, но отказывался конфликтовать с тобой.

— Ты меня, что, решил записать в домашние тираны? — с моих губ срывается возмущенный хохоток.

— Нет, — Костя наклоняется ко мне, будто хочет поцеловать, но в нескольких сантиметрах замирает. Улыбается, хищно и с провокацие, — но я думаю, что тебе нужен был в каком-то смысле муж-тиран.

У меня щеки горят.

Надеюсь, что полумрак скрывает румянец, что плавит кожуе.

— Что ты несешь?

— Нужен был тиран, который не позволил все эти годы лезть твоей маме и сестре в нашу семью. Я же сразу понял, что они противные твари, которые не любят тебя, но ничего с этим сделал. Я не должен был их подпускать к тебе и к нашей семье…

— Проблема не в моей маме…

Я начинаю дрожать. Мне не нравится этот разговор. Он будит во мне не боль и тоску, а злость и желание ударить Костю.

— Проблема в том, Мила, что я всегда оступал, когда ты меня отталкивала, — Костя слабо улыбается. — Отступал, когда ты отворачивалась. Когда закрывалась. Когда лгала.

— Замолчи и уходи! — повышаю я голос и вскидываю руку в сторону дверей. — Все это пустое!

— Будь со мной честная хотя бы сейчас! — неожиданно громко рявкает на меня Костя, который никогда не повышал на меня голоса.

Я в шоке застываю с широк-распахнутыми глазами и сиплю:

— Зачем? Ничего не исправить.

— Да не хочу я ничего исправлять! Я хочу знать! — вибрирующий гневом бас дрожит в полу, стенах и зеркалах. — Знать тебя! Я не зову тебя обратно замуж! Не прошу принять меня, как побитую собаку! Я сам прекрасно понимаю, что мы там, где… для нас не существует слова “вместе”. Понимаю, Мила! — он повышает голос. — Но если не в браке, то хотя бы сейчас давай будем честными. Нам же уже нечего бояться, верно?

— Какую ты хочешь от меня честность?!

Я откижываю трость, потому что она мне мешает.

— Какую?! — хватаюсь за ворот пальто Кости и в яростив сматриваюсь в его глаза. — Что мне до самой смерти жить с этой любовью к тебе?! Что мне от нее не избавиться? Что только в гробу я она меня отпустит? Ты это хочешь услышать?! И что это правда делает кроме боли?! Я эти четыре года училась жить! Засыпать ночами без тебя! Я училась быть одной без тебя! А ты… был счастлив эти четыре года! Счастлив, Костя!

— Но я ведь почему-то вернулся…

— Вернулся и хочешь меня поцеловать? — раскидываю руки в сторону. — Давай, целуй! А я и не против! Я-то и сама хотела тебя поцеловать в больнице! Так что, мне не чужды низменные страсти!

Костя прищуривается, а затем привлекает меня к себе рывком, но не для того, чтобы поцеловать, а чтобы крепко обнять и прижать к груди.

Ведь он понял, что я опять солгала.

Мне не поцелуй сейчас нужен, о которомя так яростно кричу, а его тепло и мягкий шарф крупной вязки, в который я громко и отчаянно всхлипываю:

— Я тебя ненавижу.