56

— Я тебя ненавижу! — кричит в грудь Мила и пытается вновь вырваться, но я сильнее, пусть и под бинтами все еще ноют швы. — Ненавижу!

И она сейчас не лжет.

Только сильная и отчаянная любовь может за секунду обернуться такой же отчаянной ненавистью, которая сжигает душу, но она освободит Милу.

Но пусть сожжет она меня. Пусть испепелит до пепла. Лишь бы не тлела в моей Миле годами, отравляя каждый вздох, каждую мысль.

Пусть выплеснет на меня весь свой гнев, всю обиду, которую она задавила в себе, ревность, отчаяние.

Четыре года назад я испугался ее эмоций.

Испугался того, что могу узнать Милу настоящей, но сейчас мне нечего терять.

Я готов быть виноватым перед женщиной, которую предал.

Готов открыть душу для сожалений и мыслей о том, каким придурком я был и как я ошибался, когда говорил о любви к другой женщине.

Пусть Мила отдаст мне свою боль.

Я хочу освободить ее, очистить ее душу, и тогда она сможет сделать глубокий вдох. И больше не будет плакать обо мне.

И о нашем прошлом. О нашем браке. О нашем счастье.

Сегодня вечером она прольет последние слезы над нашей любовью, которую уничтожил я.

Смешал с грязью, а Миле приказал молчать. Приказал улыбаться и не роптать, потому что она вышла замуж за труса.

Полюбила труса.

— Пусти же меня! — кричит Мила.

Не отпущу.

Она кусает меня через плотный драп зимнего пальто, брыкается, бьется меня в грудь и царапает лицо.

Я так давно ее не обнимал.

Так давно не прижимал к себе.

Так давно не вдыхал ванильный запах ее волос. Она за эти четыре года так и не поменяла шампунь и парфюм.

— Ты бросил меня! Оставил! — кричит она. — Я спать одна боялась! Мне кошмары снились! Ты снился! Снился, как ты уходишь! Уходишь и смеешься!

Но Мила мне тоже снилась.

Она приходила ко мне светлой размытой фигурой, которая печально вздыхала и будила меня. После я мог часами не засыпать и уходил в детскую, где на полу слушал дыхание дочери.

То, что этой размытой фигурой была Мила, я понимаю только сейчас, а в те ночи я открывал глаза и старался поскорее забыть сон.

Потому что… я же был счастлив. Я же засыпал рядом с той, которую любил. Я жил рядом с той, кого я сам выбрал.

Но Мила снилась, а я был против ее тени в моей жизни, потому что она была моей совестью.

— А потом ты вернулся… Вернулся с дочкой… С дочкой, которую хотела я для тебя родить! Я! — кричит громче, почти вопит, будто я воткнул ей в свежую рану раскаленное лезвие кинжала. — Но ее родило чудовище! Самое настоящее чудовище! Это нечестно! Несправедливо!

Закрываю глаза.

Прижимаю Милу к себе крепче и вместе с ней оседаю на пол.

Она уже перестала сопротивляться и бороться. Только кричит, и в криках пробивается та хрипотца, которая обещает, что завтра она не сможет ничего сказать.

Но сейчас пусть орет.

Пусть верещит.

Визжит.

Проклинает.

Я приму ее ярость, заберу себе. Запомню этот полумрак, запах ванили, холодный сквозняк по полу…

Понимаю, что Мила в своих коротких шортиках замерзнет и заболеет.

Пока я пытаюсь с себя снять пальто, Мила хочет встать и сбежать.

— Куда собралась? — я ее вновь хватаю и притягиваю к себе, а после решительно закутываю в пальто.

Она такая хрупкая, но яростная.

Тянется к трости, громко всхлипывая:

— Пусти меня!

— Нет, — подтягиваю ее к себе. — Я сегодня тебя не слушаю. Ты уж прости меня.

Она опять горько воет в мою грудь. Опять говорит, что ненавидит меня, но уже за то, что чуть не помер.

Ведь если бы помер, то ей бы пришлось ходить ко мне на могилу и носить эти чертовы белые лилии, которые были для нее символом нашей любви. Нашей семьи. Нашего счастья.

— Если бы ты умер… — шепчет она, — мне пришлось бы носить тебе эти проклятые лилии. Каждый день. До конца жизни.

— Я же та сволочь, которую просто так не убьешь, — усмехаюсь в ее макушку и вдыхаю сладкую ваниль.

Она затихает в моих руках. Дышит прерывисто, носом уткнувшись мне в шею, и я падаю на спину, увлекая Милу за собой.

Пусть полежит со мной.

Пусть полежит на моей груди, как маленький испуганный котенок.

— Все так сложно… Сложно, — говорит она. — Как мне теперь быть с Сеней?

— Она скучает, — признаюсь я. — Пусть не говорит этого, но я же вижу и… чувствую… Я, наконец, чувствую мою дочь, как должен был чувствовать… не поздно ли?

— Не поздно, — Мила шепчет мне в мятый шарф. — Только опять не отворачивайся… И если говорить про честность…

Она замолкает на несколько минут.

Я жду. Я не тороплю. Она борется с собой. Борется с желанием опять солгать, отстраниться и спрятаться за ледяным панцирем.

— Я хочу дружить с Сеней… Хотя бы дружить… — Мила опять всхлипывает.

Глаза жгут слезы. Глотку сдавливает болью, и я едва могу прохрипеть:

— Ты ей очень нужна… ты ее научишь любви…

Вновь плачет.

Тише. Глубже.

Будто впервые за долгие годы — по-настоящему.