59

Этот поцелуй с Милой был… обескураживающим.

Я шел к выходу, уже почти переступил порог нашего общего прошлого, уже почти поверил, что смогу уйти — как вдруг ее шаги за спиной. Быстрые, неровные. Я обернулся ровно настолько, чтобы увидеть ее лицо — раскрасневшееся, с мокрыми ресницами.

И тогда она вцепилась в меня.

Она врезалась в меня всем телом. Как штормовой ветер, как последний поезд, как смертный приговор.

Ее губы обожгли. Не поцелуй — нападение. Зубы, язык, дрожь в пальцах, вцепившихся в мои волосы. Я ответил сразу, без мысли — телом, которое помнило ее лучше, чем разум.

Руки сами нашли ее талию. Я чувствовал каждый ее вздох, каждый стон — они отдавались во мне, как эхо в пустом зале. Мы дышали друг в друга, и с каждым вдохом я тонул глубже.

Это было как… умирать.

Потому что я знал — она все равно прогонит. Не оставит меня рядом.

И был прав. Она вытолкнула меня за дверь в тот момент, когда я был готов упасть перед ней на колени, но… она не позволила мне быть слабым.

На моих губах до сих пор остался вкус ее губ — солоноватая кровь и что-то горькое. Может, это вкус обезболивающих.

— Папа… — шепчет Сеня.

Я завалился к ней в кровать прямо в пальто. Оно все еще хранит тепло и запах Милы, которая опять обожгла и спряталась.

Сегодня вечером в моих руках она была настоящей, а уже при новой встрече я увижу ее вновь сдержанной и с милой улыбкой, по которой ничего не разобрать.

Ничего не понять.

— Папа… — Сеня сонно ныряет под полы пальто, как маленький замерзший мышонок.

Замирает в моих объятиях и делает глубокий вдох.

Несколько секунд молчит и шепчет:

— Ты пахнешь тетей Милой.

Только вот Мила должна была быть мамой, а не тетей. Между Сеней и моей бывшей женой родилась та крепкая связь, которую будто ангелы сплели на небесах.

Но это несправедливо.

Они нам не дали четвертого ребенка. Не подарили Миле девочку, о которой она грезила, но наградили малышкой ту, которая лишена материнской любви.

Словно хотели посмотреть, что получится.

Будто послали испытание Миле и наблюдали за ней: сломается или отринет все обиды, злость и ревность, чтобы спасти чужую дочь.

Спасла.

И что теперь?

— Тетя Мила всегда вкусно пахнет, — шепчет Сеня. — Теперь и ты вкусно пахнешь, — молчание и бурчит, — от тебя всегда пахнет каким-то… деревом…

— А тебе не нравится?

— Я люблю, когда сладко пахнет, — выглядывает и шлепает меня ладошкой по лицу, — ты грустный.

Я прячу любопытную дочь обратно под полу пальто, как сердитый филин птенца под крыло.

— Спи.

— Папа… — подает голос Сеня.

— Что?

— У нас теперь такой большой дом, — печально вздыхает. — И в нем будем жить только ты и я?

— К нам в гости будут ходить, — обещаю. — Много гостей…

— Но жить будем только ты и я?

— Да. Только ты и я.

Молчит. Знаю, что хочет спросить о Миле. Знаю, что она ждет Милу. Знаю, что хочет опять приходить к ней ночами перед рассветом в кровать, но… она чувствует, что все слишком сложно.

— А давай… — она опять выглядывает из своего укрытия и хитро заглядывает в мои глаза, — пригласим тетю Милу в гости и не отпустим. Закроем двери и ключи потеряем, — начинает распаляться, — или даже украдем!

— Так нельзя.

— Можно, если… — кусает губы, — если очень хочется. А мне, — понижает голос до виноватого шепота, — очень хочется, папа, — всхлипывает, — маму не хочется… — тонет в вине и стыде, — маму не хочу обратно… Я плохая, да?

Прячу опять под «крыло» моего испуганного и ревущего птенчика и прижимаю к себе:

— Ты хорошая. Ты самая лучшая. Ты самая любимая девочка на свете, — закрываю глаза, — может быть, там наверху и правда что-то напутали, Сеня.

— Тетя Мила тоже по тебе скучает, — говорю я через минуты молчания. — И я бы тоже ее украл и запер, но… так нельзя, Сеня. Мы будем с ней… — сдавленно продолжаю, — дружить, Сеня.

Я же хотел дружбы. Вот я ее и получу.

Я же не имею права мечтать о новом поцелуе. Как и не имею права думать о том, что у нас с Милой есть шанс.

Какой шанс, если я разлюбил?

— Зачем ты бросил тетю Милу? — в слезах сипит Сеня под моей рукой. — Ну и что… что я бы тогда не родилась… — опять ревет, принимая на себя вину за то, что я предал Милу, — ну и что…

— Девочка ты моя… — я хочу вырвать себе сердце, потому что мне больно до судорог в теле. — Зайчик ты мой нежный…

Она в горьких слезах неожиданно вырывается из моих объятий, сползает с кровати и топает к корзине с игрушками.

Копается среди плюшевых зверей. Потом психует и сердито переворачивает корзину. Роется среди игрушек и радостно подхватывает с ковра грязный камень.

Трет нос и возвращается на кровать.

Тщательно трет камень о мое пальто, счищая сухую грязь с белой пористой гладкой поверхности.

— Что ты делаешь? — недоумеваю я, когда она насупленно вкладывает камень в мою ладонь.

Загибает пальцы и смотрит на меня исподлобья:

— Волшебный.

— Сеня…

— Загадай желание, — хмурится. — Мое желание уже исполнилось.