61

— Ой, а куда вы Милу уносите? — испуганно воркует моя помощница Люся.

Костя вместе со мной на плече разворачивается к ней, аккуратно придерживает меня за бедра.

То есть Люся видит мою пятую точку.

— Костя… — тихо цежу я.

Ситуация сложная.

Подчиненные не должны видеть, как их начальницу похищает бывший муж, но и истерику я себе позволить не могу — буду выглядеть глупо.

И жалко.

Раз уж я позволила себя вынести из кабинета, то мои крики сейчас несвоевременны.

Боже мой, какая я сложная тетка.

— У нас… планерка сегодня по расписанию…

— Отменяй, — властно и нагло заявляет Костя и шагает дальше. — У Милены Васильевны есть дела поважнее. Ее похищает бывший муж.

— Костя, не веди себя как ребенок… — я бью слабым кулаком по его напряженной пояснице.

— Ты прости, Мила, — он вздыхает, — но я желание загадал волшебному камушку.

— Чего?! — охаю я.

Кровь приливает к голове. Покачиваюсь из стороны в сторону. Дышать тяжело.

— Я поверил в волшебство, — Костя самодовольно хмыкает. — В итоге… сам себе буду волшебник.

Он выносит меня из приемной в светлый коридор и решительно направляется в главное фойе студии.

— Доброе утро, — здоровается он с удивленным администратором и несколькими ошарашенными клиентками.

Я начинаю задыхаться.

Слишком стара для того, чтобы меня вот так бессовестно похищали…

Костя чувствует мою слабость и торопливо спускает на ноги. Меня ведет в сторону — в глазах потемнело.

Он придерживает меня за плечи, заглядывает в лицо, и я приваливаюсь к нему, уткнувшись в грудь.

И во мне нет напряжения.

Я признаю слабость перед Костей, принимаю близость и жар его тела. Хочу его почувствовать и… прячу этот голод.

— Костя, ты понимаешь, что я уже не девочка? — хриплю я. — У меня давление скакнуло… Раньше ты мог закинуть меня на плечо, а теперь…

— Да я сам понял, что переоценил свои силы, — честно отвечает он, и я слышу сквозь пальто, пиджак и рубашку его учащенное сердцебиение. — Но я был… был готов тебя впечатлить, какой я сильный и смелый… — приобнимает меня и выдыхает в волосы. — Надо отдышаться…

— Может, присядете? — предлагает тоненький девичий голосок администратора Кати. — Водички?

— Я постарел… — тихо ужасается Костя мне в ухо.

Его шепот щекочет, и я не могу сдержать улыбку от этого тихого, шокированного признания.

— Старый пердун, — шепчу в его грудь.

Молчание. Затем обиженный ответ:

— Ну нет. Я постарел не до старого пердуна.

— Тогда на какой ты стадии? — отстраняюсь и поднимаю лицо.

— На стадии… — он задумчиво тянет, потом улыбается, — старого козла? Пердуном стану через лет двадцать? Нет, через тридцать.

Хочу увидеть его в восемьдесят. Уверена, он будет тем благородным седовласым стариком, о котором шепчутся: «А он в молодости точно был красавчиком».

А я бы рядом хитро улыбалась.

Рядом?

Я смогу быть рядом? Позволю себе вновь называть Костю «моим»?

Поверю в наше будущее?

Поверю в волшебство?

— Я теперь даже похитить тебя не могу, — Костя хмурится и касается моей щеки.

— Да, молодость и прыть ты отдал мне, — усмехаюсь. — Двадцать шесть лет — это тебе не шутки.

— А если… если я хочу отдать тебе еще лет тридцать?

Его пальцы пробегают по моей шее.

Нам сейчас все равно на посторонние взгляды. Все равно на приличия. Все равно на глупые условности.

— Тридцать лет… — продолжает он, — это, наверное, все мои оставшиеся годы. Боже… — слабо улыбается, — я звучу так… фатально.

Он смотрит на меня так, будто я — его последний якорь в этом мире.

— Хотя тридцать лет — это не так уж и мало, — вновь касается моего подбородка.

— Сорок, — строго говорю я. — Нет. Пятьдесят.

— Пятьдесят лет? — Костя вскидывает бровь. — Я должен тебе пятьдесят лет?

— А может, шестьдесят? — вскидываю бровь в ответ.

Мы смертны.

В юности думали, что у нас целая вечность в запасе. А сейчас? Когда нам по пятьдесят?

Когда у меня давление прыгает, а у него сердце стучит так громко?

Сколько нам осталось?

— Ты мне снишься, Мила, — говорит он. — Я… хочу, чтобы ты была рядом, но понимаю… что после всего мне нельзя верить.

Сглатываю.

Горькая правда: любви недостаточно, чтобы быть вместе.

Я готова хранить его записки, вдыхать аромат лилий, думать о нем… но быть с ним?

Для этого нужна смелость.

Смелость поверить.

— Я сам себе не верю, — хмурится он. — Ведь… все мои слова были сказаны в твердом уме и памяти.

Администратор Катюша и любопытные клиентки молча слушают.

— И разве я имею право после своих признаний другой говорить, что люблю тебя? — его взгляд темнеет.

Костя сжимает мои руки. Его ладони горячие и слегка дрожат.

— Я все опошлил, Мила. Я это знаю, — продолжает он. — Знаю. И… был готов все шестьдесят лет каждый день слать тебе лилии. Ведь так мне было бы проще. Проще вздыхать о тебе… Это очень простая игра, в которой я опять лицемерю и опять… трус. — открывает глаза и мрачно всматривается в мое лицо. — Трус, потому что отказываюсь бороться за тебя.

— А мне… нравилась эта игра, — слабо улыбаюсь. — Я тоже трусиха. — медленно выдыхаю. — Мне было бы достаточно лилий по утрам, Костя.

— Я знаю, — кладет теплую ладонь мне на шею. — Но ведь… это тоже ложь. Мы опять лжем.

— Лжем, Костя, — горько отзываюсь я. — И я не знаю, можем ли мы не лгать?

— Сейчас попытаюсь, — вторая ладонь ложится на шею. Он наклоняется, его дыхание смешивается с моим. — Я хочу вновь поверить себе, и только рядом с тобой это возможно. Поверить, что умею любить, Мила. Любить смело, отчаянно и так, чтобы, проснувшись, помнил лишь тебя.

— Тогда и я сама должна не бояться твоей любви, — касаюсь его щеки. — В тот вечер, когда ты меня поцеловал, ты не боялся.

— Нам будет сложно, Костя, — говорю одними губами. — Может, вернемся к простой игре, где много лживой красоты и фальшивой благородности?

— Я так не хочу. А ты?