Глава 14

Утро для меня оказалось неподъемно тяжелым, и этому есть своя причина: всю ночь я не спал из-за мысли, что Эля рядом, что она у меня дома, а я не имею возможности подойти к ней. Все глупые предлоги в корне были глупыми, да и тревожить ее совсем не хотелось — Эля крепко спала под успокоительными, и мне оставалось только ворочаться без сна.

Теперь же, когда из кухни доносился запах чего-то съедобного, я просто не верил, что со мной это происходило на самом деле. Годы тому назад я похоронил все, что было между нами, оставив только память, которую не сотрешь другими женщинами, связями и забавами.

А что теперь? Теперь есть шанс открутить ошибки назад и попробовать все сначала.

Я нашел майку и, недолго думая, заставил себя обмундироваться полностью. Привыкший к холостяцкой жизни, теперь выходить на кухню в штанах и футболке было для меня непривычно. Да еще и реакция Эли на мое появление, конечно, позабавила меня.

Я помнил, что Эля всегда была такой — она старалась быстро забывать плохое. Теплова Эля говорила так: «Если ничего не изменить, то зачем губить свое здоровье подобными разъедающими мыслями? Разъедающими могут быть только воспоминания, а воспоминания — это прошлое. Было и прошло», — смеялась она. И сейчас она выглядела так, словно и не было вчерашних проблем.

Качая головой в такт музыке, которая играла только в ее голове, Эля что-то жарила на плите, попутно включая чайник. Шустрая и ловкая, так она и обыграла меня в той волейбольной игре. То тут, то там, и делала она все быстро, все успевала. Так она добивалась в этой жизни, чего хотела.

Только, судя по браку, она сама не знала, чего хотела. Семья… Эля зациклилась на ней, но что такое семья? Она не знала.

Я оперся плечом на деревянный косяк и долго ждал, когда же она повернется. В спальных штанах и тоненькой майке она выглядела так по-домашнему, что я не мог оторваться, наблюдая за ней — за такой живой, уютной, теплой…

— Доброе утро, — неохотно прерываю идиллию первым.

Эля вздрагивает и поворачивается. Я свожу взгляд к плите, высматривая свой сегодняшний завтрак. Я угадал, и сегодня на завтрак у нас будут блинчики.

И мне вдруг захотелось смеяться. Я вспомнил, как однажды она уже делала для меня блинчики, но тогда пришлось срочно проветривать кухню, а мамину сковороду — выкинуть.

С улыбкой напоминаю:

— В этот раз у меня есть запасная сковорода. Моя мама не узнает, если вдруг эту придется выбросить, — подмигиваю насмешливо.

Эля ненадолго теряется, а я отслеживаю каждую ее эмоцию. Растерянная, домашняя, уютная, мне хочется ее обнять, прижать к себе и любить, но я вспоминаю наш вчерашний разговор и останавливаю себя. Рано, пока еще рано. Пусть привыкнет ко мне. Да и ко всему привыкнет, в общем-то…

— Нет, нет! Все хорошо со сковородой… в этот раз, — грустная улыбка трогает ее губы, она вспомнила события пятилетней давности.

— Эх, — с досадой протягиваю я, — получается, я зря закупался ими к твоему приходу?

Она пожимает плечами — так беззаботно, так легко, что мне удается на миг встретиться с Тепловой Элей взглядом. С той студенткой Элей, которая обыграла меня в спортивной игре.

Только ее взгляд по-настоящему выражает пройденную глубину этой жизни.

— Я не нашла соду… Надеялась найти простоквашу, но было только свежее молоко. Поэтому боюсь, что блинчики будут без дырочек.

Пожимаю плечами:

— Без дырочек, так без дырочек. В следующий раз купим соду или оставим молоко для простокваши.

Эля молчит, явно не понимая, как себя вести. Я тоже пока не в курсе, просто нужно привыкнуть к тем нам, какими мы стали.

Смотря на нее, я понимаю, что мне срочно нужно принять душ. В этой большой кухне вмиг стало жарко и слишком тесно для нас двоих. По пути в ванную недоумеваю:

— Зачем вообще эта банка с содой в каждом доме? Никогда не понимал…

Слышу ее смех позади и не верю: неужели она вновь станет моей?

Пока вода смывает остатки моего сна, я думаю. Я стал чертовски много думать о той, которую должен был забыть, выбросить из головы и, даже вернувшись в этот город, не встречать ее.

Но разве всегда все идет по плану? И я ее встретил. Сам. Специально.

Как какой-то влюбленный подросток я подкараулил ее и подстроил все так, будто она сама налетела на меня. Словно не я, а она позволила той встрече случиться. Тогда я сказал Эле, что вышел из ресторана «Три оленя», чтобы подышать свежим воздухом, но на самом деле я никогда в нем не был.

Нехорошо обманывать женщин, но как еще я мог внедриться в ее жизнь?

На войне все средства хороши. Все, кроме насилия, конечно.

Я отвлекаюсь и понимаю, что даже в ванной пахнет ее выпечкой, и оттого я все сильнее погружаюсь в нее, в ее шелковистые рыжие волосы и соленые губы. Запахи — они лучшие машины времени, не так ли?

Только вот невозможно думать о чем-либо еще, пока она там свои блинчики делает. Интересно… она часто пекла их для своего мужа? Или только по праздникам? Какой распорядок дня был в их семье, чем она занималась помимо тренировок?

Странное ощущение сковывает меня изнутри, и мысли разъедают внутренности похлеще любой кислоты. Я представляю другое развитие событий. Я представляю, как не отпускаю ее тогда, в университете у стены, а продолжаю ее успокаивать. Будто я не опускаю руки, позволяя ей убежать со слезами на глазах. Не докапываюсь до ее жениха, развязывая руки себе, своему эгоизму и своей жестокости, а делаю совсем иное: прислушиваюсь к ней, держу покрепче и не позволяю сделать самую главную ошибку в жизни — сбежать.

Кем бы мы были друг другу, не отпустив ту ситуацию, а работая над ней? Я бы пообещал Эле детей, и она бы успокоилась. А через несколько лет у нас бы появился ребенок. Девочка или мальчик. Или двое. Или трое?

— А что? В моей семье хорошая родословная… — усмехаюсь сам себе.

Только представлю, что сейчас нас с Элей не разделяет пропасть, а соединяет наш ребенок, и мир тут же катится в бездну удовольствия и возрождения жизни. Все могло быть иначе.

Иначе, а не так…

«— Что бы ты делал, если бы у нас появился ребенок? Тоже бы в любви признавался?

— Какой ребенок, Эль? Это такая глупая проверка? Ты совсем чокнулась со своей семьей, да?

В ее глазах стоят слезы, и я больше не держу ее. Эля перешла все границы дозволенного…»

А если бы не отпустил?

А если бы спросил: причем здесь ребенок?

А ведь правда… причем здесь ребенок?

С остервенением и даже с какой-то глухой яростью я вытираю свое тело полотенцем и бросаю его к черту. Мне кажется, что прямо сейчас в моих глазах стоят те слезы, которые тогда стояли в глазах Эли. Но мне только кажется. Забываю о том, что хотел принять холодный душ. Все мелочи жизни забываются.

Надеваю штаны, чтобы не смущать Элю своим обычным внешним видом в доме, и резко открываю дверь. Я подвластен эмоциям — что раньше, что сейчас я был и остаюсь подвластен им, вот только теперь есть одно НО: сейчас я не способен отпустить Элю. И неважно, что в нашей жизни произойдет.

Слышу женский крик прежде, чем понимаю, что налетел на хрупкое тело. Случайно прижимаю к стене или меня ведет к Эле — не знаю, но расставляю руки по сторонам от ее лица и ловлю напуганный и родной до боли взгляд.

Рядом с ее губами я решительно произношу:

— Эля?!

— Артур?

— А почему?.. почему?

— Что почему, Артур? — ее глаза настороженно следят за мной.

— Почему тогда ты спросила меня, что бы я делал, если бы у нас появился ребенок?

Эля

— Почему тогда ты спросила меня, что бы я делал, если бы у нас появился ребенок?

Боже, столько времени прошло!

Именно так я охарактеризовала это утро, когда спустя столько лет он задал мне этот вопрос. Мне хочется и плакать, и смеяться одновременно от всей абсурдности ситуации и ее же иронии. Вероятно, накладываются события, которые повлияли на мой психоэмоциональный фон… По крайней мере, так говорил психотерапевт на одном из приемов, когда у меня случилась истерика.

Неплохо было бы вернуться к нему, чтобы закончить курс. Только чуть-чуть накоплю средств, чтобы было, чем расплачиваться… не у Артура же просить.

— Эля? — настойчиво зовет меня Артур.

От него пахнет горячей водой, свежим гелем с ароматом леса и прошлым. Прошлое здесь перевешивало.

Опуская взгляд, скрываюсь от его чересчур внимательных глаз. Сказать правду сейчас — разрушить оболочку чего-то хорошего, но эта правда была неотъемлемой частью моей жизни. Забыть о ней — значило лишиться чего-то важного.

Я отхожу назад, но упираюсь в стену. Мои ладони на его груди.

— Эль… — дергается он следом, сильно прижимаясь ко мне своим разгоряченным телом.

Последний блинчик недавно перекочевал со сковородки на тарелку, но, кажется, завтрак откладывается на неопределенное время, ведь пришло время расставить все по своим местам.

— Артур…

Я улыбаюсь, хотя желаю плакать. Наверное, выглядело это весьма страшно, но не страшнее правды, которую я выпаливаю, больше не в силах держать в себе:

— Я была беременна, Артур.

Шахов дергается. Внешне он был спокоен, но под моей ладонью все дрогнуло. Ему следовало пережить то, с чем я живу многие годы, поэтому я более-менее спокойна, Артур — уже нет. У меня затянувшаяся рана, а у него, кажется, только-только вскрывшаяся. Эмоции на лице Артура сменялись со скоропалительной скоростью.

Спокойствие.

Понимание.

Непонимание.

Недоверие.

Мужчина бросает взгляд на мой живот — естественная реакция человека, не дошедшего до стадии осознания сказанного.

А вот и осознание сказанного…

— Шутишь? — иронично, не позволяя правде пройти через его внутренний барьер прямо к сердцу.

Ирония — непринятие. Он понимает, что я не стану шутить такими вещами, но не верит. Не принимает.

Конечно, ведь он ничего не знал.

Артур сильно напряжен, и я ненадолго убираю руку с его каменной груди. Стынут блинчики… а о чем сейчас думает Артур?

— Эля?! — с надрывом.

Я не могу принять его боль, потому что во мне налито ее сполна. И шрам затянут нитками — временем. Безвозвратно. Теперь только тупая боль, а у него…

— Не смешно… — угрожающе.

А у него боль острая. Такая, словно острие металла входит в его кожу. Теперь в его глаза, и вот Артур прикрывает их. Он отмахивается от боли. Скидывает мою руку, отталкивая, взъерошивает свои волосы и резко поднимает глаза. В одну секунду он притягивает мое тело к себе.

— Эль…

Принял. Он принял, потому что в его глазах стоит неподдельный ужас.

— Не смешно… — повторяю его фразу, срываясь на шепот, — вот уже четыре года не смешно.

Только когда Артур притягивает меня к себе, я позволяю себе вновь расплакаться. Артуру больнее, но он не плачет. У него все горит огнем, его тело дрожит, его руки трясутся и иногда они причиняют мне боль сильным непроизвольным сдавливанием.

— И что случилось, Эля?! — срывающийся шепот.

— Я потеряла его, Артур. Потеряла. Слышишь?..

Этот день прошел для нас как в тумане. Мы были разбиты, и я очень жалела, что сегодня не было тренировки, чтобы я смогла отвлечься, но вместо этого я замкнулась в спальне, которая принадлежала Артуру, и пробыла там до тех пор, пока через несколько часов мужская фигура не показалась к ней.

— Я покажу тебе квартиру, хочешь? Не хочу, чтобы ты заплуталась в ней, когда меня не будет, она двухуровневая.

— Конечно… — я принимаю его ладонь и моментально оказываюсь в его объятиях.

— Поговорим, Эль?

— Поговорим, — согласилась я.

Вдвоем будет легче пережить боль от потери. Мы обязательно справимся и встретим много счастливых рассветов. Совсем скоро будет первый…