Глава 29

В тот день мать почему-то не могла найти себе места, она тяжело ступала, переходя из гостиной в свою комнату, которая уже за какие-то месяцы пропиталась запахами лекарственных трав.

— Мама, ну что ты мечешься? — Я осторожно присел рядом с ней на диване.

— Я вот что думаю, сын, пора мне домой, загостилась у вас. Да и Стёпа, мой брат, звонил, сказал, что через два дня лето, и он больше не сможет ухаживать за домом — ибо много времени отбирают огородные дела. Спрашивал, когда возвращаюсь.

— Живи столько, сколько надо, ты нам не в тягость. А чтобы за домом приглядывать, можно нанять кого-нибудь.

— Но у вас своя семья.

— Разве ты себя здесь чувствуешь некомфортно, лишней?

— Нет, нет, что ты… Не в этом дело. И внучка, и невестка ко мне всей душой, да и я не сижу сложа руки, хоть иногда помогаю Даше по хозяйству. Какая она замечательная — твоя жена, жаль, что поняла я это слишком поздно, всё думалось, ты для неё — сильно дорогой подарок. А оказалось… — мать махнула рукой.

— Тогда в чём дело, если в нашей семье тебе уютно?

— Просто… затосковала. Соскучилась по родному дому, по яблонькам и вишне.

— Дел-то на копейку. Давай съездим, навестим дом и назад.

— Я так соскучилась по нему, — снова повторила мать, и у неё на глазах показались слёзы.

Вот что не переносил, так это материнский плач: тихий, в кулачок, без всхлипываний и причитаний. В такие минуты я готов был сделать для неё всё, даже невозможное.

В ближайшие выходные мы с ней поехали в родной город, поехали вдвоём, ибо дочь убежала к репетиторам, а Даша отправилась к Чернецкой, которую в последнее время преследовали необоснованные страхи, ей казалось, что она потеряет ребёнка.

Понять Сашку мне было трудно, по-моему, она слишком часто использовала в своих целях дружбу с Дашей, а та и рада была бежать к Чернецкой по любому поводу, лишь бы не находиться дома рядом с мужем.

Ехала бы Сашка к Игорю в Питер и ждала бы там дня Х, так нет, сказала, рожать будет в родном городе. И точка. Он прилетал раз в месяц на два-три дня и снова уезжал, ибо любовь любовью, но работа у мужика всегда будет на первом месте.

То ли дело Алиса, моя смелая, решительная и порывистая девочка! Никого не впутывает в свои проблемы, даже меня. Всё решает самостоятельно.

Перед защитой её положили на сохранение. Алиса согласилась, но с условием, что в день защиты проекта её отпустят. Я, узнав, что она в больнице, предложил отдельную палату, мог бы легко это устроить, но Алиса отказалась, ответив, что там ей будет одиноко. Для чего эти хоромы? Нет, лучше она останется с девочками, с которыми уже успела подружиться.

Не устаю удивляться простоте и неприхотливости Алисы. А жена называла её меркантильной особой. Какая она меркантильная?! Нет, напротив, простодырая, последнее отдаст.

Каждый день я приходил к Алисе в палату, а потом мы шли в ординаторскую, которая, как правило, была свободна, и разговаривали, разговаривали обо всём и не могли наговориться, однако не касались только одной темы — нашего будущего. Прежде чем обсуждать этот вопрос, надо решить несколько проблем, одна из которых — место, где будет существовать Алиса и наш сын. Я не мог позволить им жить в съёмном жилье — это неправильно.

В конце концов, чем Тая лучше моего сына?

Алиса ему уже имя придумала: Владислав. Будет Владислав Владиславович Полежаев! Ещё один Слава!

Подъехав к родному дому, я вдруг понял: это даже хорошо, что мы здесь оказались вдвоём с матерью.

А она, всплеснув руками, заплакала, когда обошла дом, каждую комнату, прикоснулась к каждой вещице, которая ей была дорога.

Я плюхнулся на край дивана.

Мать, тоже присела в кресло с выцветшей обивкой, будто вросла в него — так же, как вросла в этот дом, в каждый кирпич, пропитанный памятью. Я видел, как её пальцы нервно переплелись.

Мысль пришла неожиданно:

— Мам, мы с Дашей подумали… — голос мой предательски дрогнул, я боялся продолжать и на минуту замолчал, подбирая нужные слова. — Тут, конечно, места много, но ты здесь одна… Может, продашь дом? Переедешь к нам? Так спокойнее будет. Квартиру купим в нашем городе, правда, не такую большую, как этот дом, но купим и всё обустроим. Пока у нас поживёшь… А потом… — я снова замолчал, — потом будет видно.

Мать не ответила сразу. Её взгляд скользнул по полке, где стояла фарфоровая собачка — подарок покойного отца на первую годовщину.

— Да как же так? Здесь стены ещё помнят смех твоего отца и деда, которые строили этот дом, первые шаги твои и брата, новогодние ночи с гирляндами из прошлого века. Как продать это? Как стереть память об этом, будто прожитая здесь жизнь — старый хлам? Ты рассуждаешь так, словно я уже совсем беспомощная, — тихо проговорила мать, не глядя на меня. В голосе — не обида, а грусть, будто из глубины уставшего сердца. — А если… если мне страшно не только проститься с домом, но и стать для вас обузой?

Я вскинул голову и почувствовал, глаза вдруг стали влажными:

— Ты никогда не станешь для нас обузой! Просто… — я потянулся к её руке, нащупал шершавую кожу, исчерченную годами, — я боюсь, что однажды позвоню домой, сюда, а ты не поднимешь трубку. Что упадёшь, заболеешь, не знаю… а я даже не успею приехать.

Она закрыла глаза, видимо, вспомнив чужой подъезд, лифт с чужими запахами, окна на седьмом этаже, в которые не постучит старая яблоня из сада. Но, думаю, внучкины рисунки, разбросанные повсюду, тоже мелькали перед её глазами, как и ужины, где за столом не один прибор, а четыре. Это ведь плюс?

Я понимал: её сердце разрывалось между страхом одиночества и страхом потерять этот дом, где вся прежняя жизнь.

— Дай подумать, — выдохнула мать, гладя ладонью подлокотник кресла, как гладят старую собаку. — Дом — он ведь как живой. Слышишь? — из коридора и вправду донесся скрип половицы, будто дом отвечал ей тихим стоном.

Я кивнул, сжимая губы. Мы оба знали: это не разговор о квадратных метрах. Это битва между любовью, что хочет удержать, и любовью, что готова отпустить.

А за окном медленно гасли краски дня, словно время давало нам передышку — этот вечер, чтобы решить, что тяжелее: носить в груди груз воспоминаний или страх потерять друг друга.