Глава 31

Я решила достойно выдержать последний бой: без воя, страданий и обвинений. Просто представила Полежаева… насекомым.

Насекомым, от которого трудно избавиться, и потому приходится мириться с его присутствием, но он ничего, кроме брезгливости, не вызывает.

Слава, уставший и рассеянный, пришёл рано утром. Я не спала и не притворялась, что сплю, просто равнодушно смотрела на него.

Полежаев взял с тумбы свой телефон — за ним, наверное, вернулся, присел на кровать и осторожно потянулся, потерев бок. Поморщился. Взглянув на меня, тихо прошептал, однако я услышала:

— Болит.

Я лежала, подложив под щёку ладонь, и безучастно смотрела на тёмный силуэт мужа. Не было к Славе ни жалости, ни сочувствия — ничего, всё уничтожила его вопиющая ложь, потому сухо уточнила:

— Совесть болит?

Он бросил на меня быстрый взгляд, в котором было намешено много: усталость, удивление, волнение, страх. Не видела я только раскаяния.

— Значит, всё поняла? — Муж повернул голову и впился взглядом в мои глаза. Не дождавшись ответа, продолжил, потирая виски. — Я тебе не изменял, честное слово, ведь всё решил полгода назад. Но недавно случайно встретил Алису на территории больничного парка. В общем, она беременна, говорит, от меня. Я так давно мечтал о сыне — и вот… случилось.

— Я искренне за тебя рада. А что же молчал всё время, не радовался, не вопил, ни прыгал от счастья?

— Потому что не собирался уходить из семьи. В планах было записать пацана на свою фамилию, помогать ему материально, участвовать в воспитании. Не подлец же я. Но сначала решил дождаться рождения ребёнка, сделать тест, а потом уже что-то предпринимать. В случае, если бы родство подтвердилось, я бы тебе об этом рассказал, если нет, зачем тревожить?

— Логично. То есть ты заботился обо мне?

— О ком же ещё? Я и сегодня ночью, когда позвонила Алиса, не хотел тебе ни о чём говорить, чтобы не расстраивать. Вплетать не хотел в эти дела.

— Значит, не хотел расстраивать? — повторила я и усмехнулась.

— Не хотел. Потому и соврал.

Я резко сбросила одеяло и села.

— Как благородно!

— Вот только не надо иронии, мне тебя вправду не хотелось расстраивать, и Алису я тоже не мог бросить, ибо оказалась в опасности. Понимаешь, она лежала на сохранении, а тут у неё защита диплома. Но она же самостоятельная, ушла из отделения, а назад не вернулась, потому что потом засиделась с подружками в кафе — давно не виделись. Вскоре ей стало плохо — видимо, переволновалась на защите — и позвонила мне. Кому ещё звонить, как ни отцу ребёнка? У неё здесь больше никого из близких нет. — Резануло это слово «близких». Значит, Полежаев уже причисляет себя к её родственнику. Чудны дела твои, Господи! — Я помчался. Что делать? Полгода назад допустил ошибку, а теперь… приходится расплачиваться. — Он внезапно сел на пол у моих колен и уткнулся в них. — Прости! — Я сделала глубокий вздох и резко проговорила:

— Вот что… Можно быть решительным в профессии, твёрдым духом в операционной, а дома, в быту, превращаться в безвольного тюленя. Так ведь удобно, правда? Я решу этот вопрос сама, ибо ты окончательно точку поставить не сможешь. Поступим таким образом: ты сегодня же собираешь вещи и уходишь из этого дома. Дальше развод, раздел имущества и прочее. Мама… Татьяна Ивановна, если захочет, может пока остаться с нами, всё же у неё здесь тоже родная кровь — внучка. А дальше будет видно. Но разговаривать с ней, объяснять что, почему и как ты будешь сам, без моего и Таиного участия. И не вздумай впутывать дочь — у неё сегодня и далее важные экзамены.

Я видела, как у Полежаева заходили желваки. Он напрягся, ещё некоторое время сидя в такой позе, а потом я почувствовала, что его руки с силой сжали мои колени.

— Потому я тебе ни о чём не говорил, ты же любишь махать шашкой. — Помолчав, Слава продолжил: — Я думал…

— Ты всегда за всех думаешь. Не бережешь себя совсем.

— Нет, я не согласен. Развода не будет. Пойми, это всего-то кризис, в каждой семье бывает.

— Кризис? Что же не стал работать над тем, чтобы вывести отношения из кризиса? И ты сейчас не в том положении, чтобы мне диктовать. Я всё думаю, как пропустила время, когда ты превратился в типичного приспособленца? Или удобная, комфортная жизнь со мной тебя сделала таким? А, нет, наверное, это возраст! Трудно и опасно начинать всё сначала? Хочется и рыбку съесть, и косточкой не подавиться? — спросила с сочувствием в голосе. Полежаев молчал. — В общем, достаточно разговоров, я тебе дала шанс, ты его не использовал. Винить мне себя не в чем.

Посмотрев на меня, Полежаев понял: всё бесполезно. И побагровел.

Я расцепила его руки, встала — начала собираться на работу, сегодня предстоял сложный день, ибо я на ЕГЭ выполняла функцию организатора — это значит, в диком напряжении находиться как минимум четыре часа.

В комнату влетела дочь, я, резко повернувшись на звук открываемой двери, услышала её обеспокоенный голос:

— А что на всю квартиру пахнет лекарствами? — Она посмотрела на меня. — Ты себя плохо чувствуешь?

— Нормально я себя уже чувствую, солнышко. — Не сказала, чтобы не расстраивать: ночью снова пришлось купировать приступ. — Всё нормально. Я просто пила чай с лекарственными травами. Сейчас будем завтракать.

После того, как я сдала пакеты с работами и другие документы в пункт приёма экзаменов, включила смартфон, он бешено запиликал, потому что мне пришла масса сообщений о пропущенных восемнадцати звонках, а ещё были два смс. Все они были от Славы. Открыв сообщения, я прочла: «Дашка, умерла мама» и «Пожалуйста, постарайся прийти домой пораньше».