Глава 33

Когда я вошла в квартиру, Татьяну Ивановну уже увезли. Слава сидел в её комнате, а напротив Полежаева, на журнальном столике, стояла кружка матери, наполовину наполненная чаем. Взгляд Славы был сосредоточен на этой кружке, скорее всего он мысленно вёл с матерью разговор, ощущая её присутствие.

Мне тоже казалось, что Татьяна Ивановна только-только вышла из комнаты: вот на диване лежит книга, которую читала она, недовязанный носок для Таи. Свекровь часто повторяла поговорку: готовь сани летом. Потому и вязала на всю семью носки и шарфы, хотя необходимости в этом не было: в квартире зимой мы часто убавляли отопление и не имели привычки ходить по полу в носках или тапках — только босиком, ибо пол тоже был с подогревом.

И на улицу надевали тонкие фабричные носки. Потому в шкафу скапливались тонны самодельной продукции, но Татьяна Ивановна всё равно упорно вязала. «Впрок», — повторяла она.

Воздух в комнате тоже пропитался запахами матери: лекарственными травами, а ещё духами «Красная Москва», которыми она пользовалась всю жизнь.

Слава, заметив меня в проёме двери, бросил негодующий взгляд и подскочил, едва не опрокинув кружку.

— Ну что, добилась своего? — его голос, смешанной с болью, дрожал от ярости. — Это ты её убила, потому что решила разорвать семью в клочья… А мама… Она не смогла этого пережить. Ты слышишь?! — Я видела, как он сжал кулаки, даже побелели костяшки. — Она умерла из-за тебя! Говорил ведь, убеждал, что мать надо беречь после операции хотя бы полгода. — Полежаев подошёл близко и впился взглядом в мои глаза: — Ты послушала? — И, не дождавшись ответа, взвыл истошно: — Ты послушала, спрашиваю?

Я присела на корточки и прижалась к стене, желая раствориться в ней. Слёзы текли по щекам, а потом скатывались на белую парадную блузку, которую после работы не успела поменять.

Я не отвечала. Что можно сказать человеку, который только что потерял мать? Который не думает, что говорит и что делает.

— Почему ты молчишь?! — Слава шагнул ко мне, голос снова сорвался в крик. — Развод ей понадобился! Ты же знала, как мама за нас держалась! Как молилась за нашу семью! Всё готова была сделать, последнее отдать. А ты… Ты взяла и убила её! Тва-арь! Какая же ты тварь!

— Замолчи! — глухо выдавила я из себя, не выдержав напора Полежаева. — Её убило твоё предательство. Ты предал не только меня, ты предал и мать, и себя, и семейные идеалы. — Я хотела сказать, что не об этом мечтала Татьяна Ивановна, но не смогла.

Мои губы перестали слушаться, дрогнули и вместо слов из груди вырвался тихий стон, потому что там всё сдавило и заполыхало огнём. А потом пронзил страх — острый, животный. Я схватилась за грудь, впиваясь пальцами в блузку, и склонилась вперед. Судорожно хватая ртом пустоту, попыталась вдохнуть, но воздух, казалось, превратился в расплавленный свинец.

— Да… Даша? — услышала растерянный голос Полежаева, а потом он, кажется, замер. И больше я ничего не слышала.

Позже, уже в больнице, когда мне стало значительно лучше, Саша рассказывала, что, подъехав к нашему дому, увидела скорую и Славу, выносящего с санитаром меня из подъезда. Полежаев бесконечно повторял в отчаянии:

— Держись, Дашка! Прости меня! Прости! Я не хотел.

— Не хотел, — повторила я, согласившись, — только как-то само собой получилось изменить, потом продемонстрировать мне и дочери свои белые трусы с красными сердечками в квартире любовницы, потом лгать снова и снова. И вишенка на торте: обвинить меня в смерти матери. Пустяки, верно?

— Странный он, Полежаев, вроде бы всегда казался нормальным мужиком, примерным мужем, а оказалось…

— В людях обычно много намешано всего, не всегда гнильца вырывается наружу, лишь при определённых обстоятельствах. Наверное, тогда ещё время не пришло. Я его видела разным, но такого — никогда.

— И что теперь?

— Развод теперь, — вздохнула я. — Что ещё? Скажи мне, Сашка, ты ведь видела эту… Веселову с Полежаевым? Или разговаривала с ней?

— Нет. Её видела только, — опустив глаза, проговорила подруга и занервничала: — Ты же знаешь, у меня приятельница Алла — гинеколог, известный в городе врач, к которому даже в частную клинику нужно записываться за месяц вперёд. Так вот я пришла к ней на приём, ибо нашим районным эскулапам не очень доверяю, и заметила выходящую из её кабинета Алиску, беременную. Увидев меня, мамзелька усмехнулась и, высоко задрав голову, прошла мимо. Прямо-таки Царица Небесная. Я спросила у Алки, что за девушка была у неё на приёме, а приятельница ответила, что не имеет права разглашать информацию о клиентах, только сказала, Веселова не замужем и в разговоре несколько раз упомянула, что отец ребёнка тоже врач. Может, молодая нимфа ещё что-то говорила или даже называла фамилию, но из Алки удалось вытащить только это. Однако и так всё понятно. Прости, я боялась тебе сказать.

Я молчала, осмысливая информацию. Жизненная дилемма: сказать, что известно, или не сказать? Никогда нельзя быть уверенным, что человек захочет узнать такую правду и поблагодарить за неё. Я бы тоже, как Сашка, промолчала, ибо благими намерениями вымощена дорога в ад.

— Не парься, Сашка. И без тебя всё завершилось разводом.

Вечером меня навестили Тая с Алёшей и Владом. Принесли букет роз, чем растрогали душу — это было так приятно и трогательно. Я привыкла к цветам, ибо работая в школе, получала их, по меньшей мере, четыре раза в год: на день учителя, Восьмое Марта, последний звонок, выпускной.

Нет, цветы не обесценились, но и не вызывали бурных эмоций, как в первые годы трудовой деятельности, это было что-то наподобие приятного школьного атрибута.

Но сегодня они вызывали другие эмоции, я даже прослезилась, может, от ощущения физической слабости, может, потому что обстановка с её больничными палатами, капельницами, халатами медсестёр и врачей не располагала к празднествам с крупными яркими пятнами цветов и нежным, сладковатым ароматом роз среди казённой белизны стен.