Глава 35

— Может, рванём в кафе, отметим событие? — Слава небрежно вертел в руках листок серого цвета, будто это не документ, а всего-то бумажка, которую впору выбросить в мусорный контейнер. — А что? Не каждый день разводимся, — усмехнулся он, словно издеваясь над собой.

Мы стояли у дверей того самого старого ЗАГСа, в котором когда-то женились счастливыми, а сейчас стояли убитыми, будто два призрака, забывших, куда идти.

— Предлагаешь отметить убийство двадцати лет жизни с тобой, да, Полежаев? Ра-аз — и их уже нет. Будто стёрли ластиком? Так? — Я старалась не смотреть на его синеву под глазами, на парадную белую рубашку, постиранную и выглаженную мною когда-то. Складывалось впечатление, что товарищ пришёл жениться, а не разводиться, в отличие от меня, одетой просто и даже небрежно: в джинсы и футболку. Мы не договаривались специально встретиться, так вышло, хотя у меня была тайная надежда, что не пересечёмся, ибо пришла к открытию учреждения, решив быстро завершить неприятную процедуру и сбежать домой. Однако очень удивилась, когда увидела у подъезда ЗАГСа машину Славы. Видимо, он в своих рассуждениях пошёл по той же схеме, не зря мы столько лет прожили вместе, даже мыслить стали одинаково. — Знаешь что? Иди-ка ты к своей обожаемой беременной нимфе. У тебя теперь новая история праздников. Этот первый.

— Как мы это допустили? — прошептал Полежаев. — Нет! Как я это допустил?! Прости меня, Дашка!

Я взглянула на него — на этого седеющего мальчика, с которым строила своё гнездо, растила дочь и брата, хоронила родителей, а теперь хоронила мечты. Кажется, прошла целая жизнь, целая эпоха.

— Ты так и не понял, — грустно усмехнулась. — Я не сержусь, что ты полюбил другую, а сержусь потому, что лгал. А ещё сержусь на себя — потому что позволила остаться, когда надо было бежать от тебя.

— Бежать? Наказать нужно было как-то меня посильнее, чтобы всю жизнь помнил, боялся от дома сделать шаг и даже взглянуть на другую женщину, а потом простить и жить дальше.

— Стоять на пути лося, у которого гон — опасно. Так что, живи, как считаешь нужным.

— Ты так и не простила меня.

Полежаев потянулся к моей руке, но я отошла назад и сухо попрощалась:

— Будь счастлив, Слава.

Так и уходят из этого здания поколения — если не с естественной смертью и гибелью на войне, то с тихим щелчком печати на серой бумажке, которую очень хочется выбросить в мусорный контейнер.

Я шла по родной улице и была рада тому, что сейчас войду в свою квартиру и останусь одна, никому не нужно улыбаться, никого не нужно подбадривать, а ещё не нужно делать вид, что всё прекрасно, жизнь удалась. Зачем перед собой разыгрывать комедию?

А самое главное, можно просто помолчать и забыться, уткнувшись в подушку, ибо Тая с Кругловыми и Сашей уехала ещё вчера за город, на базу отдыха. До вечера у меня тоже свободное время, а потом приедет Влад и отвезёт на озеро, где все.

Мы будем отдыхать, радоваться жизни и насыщаться положительными эмоциями.

Но это потом, а сейчас… я легла на кровать, укрывшись пледом, и пару минут тряслась от холода в тридцатиградусную жару, казалось, что на время лето поменялось с зимой.

Я понимала, это не простуда, это просто шалят нервы.

В голове между тем не было ни одной мысли ни о случившемся, ни о планах на будущее, зато навалилось такое опустошение, что не хватало сил даже пошевелить рукой или ногой.

Ещё вчера настроила себя на мысль: завтра я буду свободна, завтра мне станет легче, ибо Полежаев перестанет быть моим мужем, а нет мужа, значит, нет и предательства.

Всё же оказалось страшнее и больнее, чем могла себе представить.

Я видела, что подобные чувства переживал и Слава, несмотря на его кажущуюся бравурность.

Пролежав так, не знаю сколько времени, наконец зарыдала громко, с причитаниями — мучительно.

Я хорошо понимала, что Полежаев не раз ещё задаст себе вопрос: «Как я это допустил?», однако правильного ответа на этот вопрос не найдёт очень долго.

Сейчас же мы понимали оба: совместной жизни у нас больше не будет. Никогда. И к этому нужно привыкать.

Но я знала: однажды Полежаев вернётся, раздавленный и ссутулившийся, чрезвычайно усталый и замёрзший, как я сейчас.

Нагуляется и вернётся, потому что дома тепло, светло и уютно.

Здесь комфортно и по-прежнему радостно, здесь его обожаемая дочь, которая, будет с ним изредка встречаться, ведь не знает всей правды. Однако такого единения их душ, как раньше, уже не случится, несмотря на любимое общее дело — медицину.

Он вернётся не только за уютом и комфортом или чтобы увидеть дочь, он вернётся за сочувствием, чтобы его здесь отогрели, утешили и поняли. Потому что в этом доме всегда старались понять и посочувствовать.

Он вернётся, хоть и будет знать: всё бессмысленно, потому что его здесь, верно, выслушают, попробуют понять и даже простить, но снова делить горе и радость, как это было в годы, когда он создавал этот самый дом, не позволят.

И как бы он вновь не пытался восстановить заново любовь, ничего не получится, ибо он её ранее растоптал и сжёг — уничтожил.

То, что однажды было уничтожено, не взрастить заново и не вернуть уже никогда.

Немного согревшись в тепле и отдохнув в уюте, он снова уйдёт в свой холодный, сырой и пасмурный дом.

И дело здесь не в стенах дома и отоплении, а в общей атмосфере и настроении.

Там, где нет любви, нет тепла и уюта!