Глава 41

Я стояла на линейке, наслаждаясь горьковатыми запахами осени. Всегда любила сентябрь с его суматохой, ребячьим гвалтом, белыми блузками и рубашками, а ещё колокольчиками, зовущими на первые школьные уроки.

Всё было как всегда. Почти как всегда. Отличие состояло в том, что на линейке я находилась не со своим беспокойным классом, за которым толпились взволнованные родители, а на крыльце школы рядом с директором, в окружении ещё двух завучей.

Солнце щекотало щёки, а где-то сбоку будто жгло кожу — я испытывала знакомое, навязчивое, беспокойное чувство, когда меня кто-то внимательно разглядывал. Повернула голову немного в сторону и встретилась глазами с Александром Сергеевичем. Лопахиным. Сердце ёкнуло: «Почему он здесь? Захотел увидеться? Но для чего проводить столь странные манёвры? Мог бы просто позвонить».

Взгляд скользнул влево — с детьми первого класса стоял мальчик, державший алую розу и смущённо теребивший лямку рюкзака. Я мгновенно узнала внука Лопахина. Так вот для чего Александр Сергеевич здесь — провожает ребёнка в первый класс, только имя мальчика вспомнила не сразу, пока память не подкинула несколько эпизодов: кинозал, в котором мы смотрели мультики, кафешку, где этот ребёнок посадил пятно, слова Сашки, что бабушка постирает водолазку, ответ Лопахина: «Жену похоронил не так давно» — и сразу озарило: внука Александра Сергеевича зовут Колей.

По окончании линейки Лопахин ко мне приближался неспешно, улыбаясь, как обычно, добродушно. Одна рука лежала в кармане, а вторая сжимала телефон.

— Очень рад вас видеть. Так вы уже завуч? — звучным, приятным баритоном поинтересовался он, поравнявшись со мной.

— Да. Коля уже первоклассник? А где Дима?

Лопахин кивнул, сразу ответив на все вопросы:

— Вместе с матерью и отцом зашёл в школу, родители решили проводить Колю до кабинета. А потом Дима обещал встретиться с вами, очень хотел увидеть свою любимую учительницу.

Ветер сорвал с берёзы жёлтый лист, он закружился, а потом медленно опустился мне на голову. Я улыбнулась: в юности мы с Сашкой и Владом придумали новую примету: если листья или серёжки берёзы приземлилась на голову, день сложится хорошо. Потому перед ответственным семинаром или сложной практической мы выскакивали из общежития на улицу и стояли под единственной возле здания берёзкой.

— Послушайте… — Александр Сергеевич вдруг шагнул ближе, и тень от берёзы легла на его лицо, — мы так и не сходили на ту выставку. Помните? На выставку экспрессионистов, — уточнил он.

Я чувствовала себя неудобно, потому, наверное, взволнованно рассмеялась:

— Помню, конечно, но скажу вам по секрету, совершенно ничего не понимаю в изобразительном искусстве. Могу только сказать: нравится картина или нет, а все другие характеристики: цвет, тон, текстура, атмосфера, перспектива не для меня. Тем более ничего не понимаю в экспрессионизме.

Лопахин смущённо засмеялся:

— Знаете, я тоже не разбираюсь в изобразительном искусстве. Тогда, может быть, сходим в театр? Через пару недель открытие театрального сезона.

Глаза. Именно его глаза заставили меня кивнуть. В них было столько надежды, что я не смогла отказаться, во всяком случае, категорично отказать.

— Хорошо. Я подумаю.

— Отлично, подумайте и соглашайтесь, — обрадовался Лопахин, — я обязательно позвоню. У меня есть ваш номер телефона, но не звонил, потому что стеснялся беспокоить. Удобно ли?

«И правильно стеснялся, — подумала я, — ибо всё это время было совсем не до вас, Александр Сергеевич».

— Хорошо, звоните, — повторила я, и он, попрощавшись, ушёл.

Все две недели было непросто, ибо я быстро почувствовала, насколько нелегко мне в новой должности, всё необычно, начиная от общения в новом статусе с коллегами и вышестоящими органами, составления расписания, до пока не совсем понятной методической работы и осуществления внутришкольного контроля. На ходу приходилось учиться и параллельно проходить курсовую подготовку.

Складывалось впечатление, будто время совершило немыслимый кульбит, и я снова оказалась неразумной студенткой, получающей высшее образование, только уже в сорок лет.

Да ещё напрягал домашний быт — при такой загруженности приходилось создавать условия для учёбы дочери, ибо она тоже ощущала катастрофическую нехватку времени, потому спала и питалась как попало.

Однажды я проснулась часа в четыре утра от того, что очень захотелось пить. Я тихо прошла на кухню и налила в стакан воды, но скосив взгляд, заметила пробивающийся из-под двери Таиной комнаты свет.

Я осторожно открыла дверь и увидела дочь, сидящую за компьютерным столом.

— Ты как будто легла спать в одиннадцать? — удивилась я, ибо мы, пожелав друг другу доброй ночи, разошлись по комнатам именно в это время.

— Я выспалась, потому встала в три часа: надо всё повторить на свежую голову.

— Тая, если собираешься жить и учиться в таком ритме, тебя надолго не хватит. Ты должна уяснить одну вещь: если что-то не успела выполнить, значит, неправильно организовала свой рабочий день, но твой сон при этом не должен страдать. Так что, всё закрывай — и в койку. — Я подошла к дочери и поцеловала её в макушку. — Не повторяй моих ошибок, понимаешь ведь, чем всё может закончиться, потому нужны положительные эмоции и необходим полноценный сон.

Дочь нехотя встала, выключила компьютер и легла на кровать.

— Всё, спать, — повторила я. — Встаёшь не раньше шести утра. — И выключила свет.

Утро началось с приятного сюрприза, ибо войдя в кабинет, я обнаружила на столе розы. Огромные, бархатные, белые, на длиннющих ножках. Я остановилась и оглядела улыбающихся коллег:

— Это… откуда? Выпускники приходили?

— Нет. Это подарок от красивого, высокого, стройного мужчины, по виду офицера, — улыбнулась Марина Михайловна, завуч по начальным классом.

Я подошла к столу и с интересом пригляделась к цветам, даже на одном потрогала лепесток. По кабинету разнёсся сладковатый, приятный запах.

— Какая красота! — Марина Михайловна не вытерпела и тоже подошла к розам. — Тот мужчина… он ваш поклонник?

— Просто знакомый.

Вот ещё, буду всем докладывать от кого презент. Я бросила взгляд на небольшой конверт, лежащий между розами, и открыла его, уже понимая, что там.

Вечером позвонил Лопахин и спросил, получила ли я от него билеты в театр. Когда я поблагодарила Александра Сергеевича, он скромно поинтересовался:

— Могу ли я рассчитывать на ваше согласие посетить премьеру? Дают «Вишнёвый сад».

Мне хотелось засмеяться, ибо Лопахин выражался по-старомодному витиевато, однако я сдержала себя и совершенно серьёзно ответила:

— Всенепременно, дорогой Александр Сергеевич.

— О, какой он внимательный и интеллигентный, — восхитилась Чернецкая, когда я рассказала о подарке Лопахина и его звонке. — И он тебе нравится. — Заметив, что я собираюсь возразить, Саша продолжила: — Даже не спорь. И, вообще, хватит уже страдать по… прежней жизни. — Подруга тактично не произнесла по бывшему мужу, и я ей была за это благодарна. — А, главное, ты нравишься ему, это сразу заметила в нашу первую встречу.

Я хотела снова возразить, но Саша снова опередила меня:

— Пойми, ты ещё молодая, да-да, молодая и красивая. Пора подумать о себе, Тая не сегодня-завтра выскочит замуж за своего Алёшу, а ты останешься одна.

— Значит, останусь одна.

Подруга вздохнула:

— Ну дай ты ему хоть какой-то шанс, а потом будешь решать: нужен тебе Лопахин или нет. Разве я не права?

— Права, права, — засмеялась я и обняла Сашку.

— Значит, сходи с ним в театр, а позовёт, так и — в ресторан. Ты сама поймёшь, насколько станет легче жить.

И я сдалась. Разве попрёшь против бульдозера?