Глава 42

Лопахин заехал за мной на машине — торжественный, необычно красивый, и сразу стало ясно — этот вечер будет особенным. Его автомобиль пахнул кожей и едва уловимым ароматом его одеколона, смешавшимся с горькими запахами осени.

Всю дорогу Александр Сергеевич рассказывал о внуке — то с гордостью, то с комичным отчаянием, ибо мальчишка рос задиристым и дерзким. Часто спорил и с дедом, и с учительницей, ничто не принимал на веру.

— Знаете, Дарья Александровна, мы такими не были. Если бы в мои семь лет учительница сказала, что муха — вертолёт, поверил бы. Просто потому что это учительница. А эти… им всё надо доказывать. Ещё и спорят.

И я смеялась до слёз, ловя лукавые взгляды Александра Сергеевича в зеркале заднего вида.

А когда переступили порог театра, и длинное чёрное платье, облегающее, с пышными рукавами и глубоким декольте, стало вдруг притягивать взгляды как мужчин, так и женщин, я ощутила неловкость. Не привыкла к этому. Шёлк цеплялся за каждый изгиб, напоминая, как я изменилась за лето — исчезли лишние сантиметры, осталась лишь лёгкость и стройность, даже худоба, которой я почти стеснялась. Сорок лет женщине, а выгляжу на двадцать пять-тридцать.

«В общем, развод пошёл мне на пользу», — грустно усмехнулась я.

Покупать это платье мне совсем не хотелось, ибо дорогое, но на этом настояла Саша, сказав: «Во-от! Это то, что надо! Как раз для культурного похода в театр. Да и потом для Таиной свадьбы вполне сгодится». Этот аргумент оказался сильнее предыдущего, и я купила.

А ещё подруга записала меня в спа-салон, потом — к своему парикмахеру на причёску, а ещё — к лешмейкеру, бровисту и мастеру маникюра-педикюра. Я ухлопала на эти процедуры всю субботу. И вроде бы всего по чуть-чуть, а эффект получился, как от косметической операции.

По тому, как на меня посмотрел Лопахин, когда заехал по дороге в театр, поняла: не зря перевела столько времени и денег.

Премьера «Вишнёвого сада» пролетела быстро. Говорят, первые показы редко бывают идеальными, но в тот вечер даже воздух в зале казался замершим от игры артистов — такая стояла тишина.

Актеры, декорации, тихий треск несуществующих вишнёвых веток — всё сплелось в единый потрясающий узор спектакля. Я ловила каждое слово, каждую паузу, чувствуя, как что-то тревожит душу, отзываясь на этот мощный, несущийся со сцены импульс.

Всё в пьесе, как в моей жизни: уничтожение старого, установление нового миропорядка — и не факт, что он лучше того, что был, потому в душе сумбур и волнение.

А после спектакля Лопахин, обычно такой скромный и сдержанный, вдруг предложил ужин, и это в одиннадцать вечера. Его голос звучал мягко, почти нерешительно, а в глазах читалось что-то ещё, чего не замечала раньше.

И я согласилась. Не из вежливости, нет — просто под гипнозом этого вечера, где искусство и собственное мироощущение слились в какую-то магию. Мы ехали по ночным улицам, и я думала о том, как странно: иногда жизнь напоминает ту самую пьесу — прощаясь с одним, ты неожиданно находишь что-то новое. В себе. В других. Даже в лёгкости чёрного платья.

А кофе в том ресторане оказался горьковатым, но Александр Сергеевич попросил добавить в мой капкейк вишнёвый сироп. Это показалось так символично, что мы оба, посмотрев друг на друга, засмеялись.

Спустя неделю мы встретились вновь, и так вскоре появилась традиция — проводить субботы вместе, мы обошли почти все культурные учреждения города, побывали в музеях, в выставочных залах, театрах, филармонии — кажется, я за всю жизнь не видела в этом городе столько интересного и полезного, сколько за эти полтора месяца.

— Может, ты наконец осмелишься и приедешь ко мне? Я покажу свою дом, который строил всю жизнь, — задал Лопахин давно ожидаемый вопрос.

В душе я надеялась, что Александр Сергеевич этого не скажет, не предложит более близкое знакомство, ибо на этом этапе мне достаточно было с ним просто дружить.

— Пойми, садовая голова, лучше его не найти. Ты же не хочешь со временем превратиться в синий чулок? — увещевала Чернецкая неразумную подругу.

— Не хочу, — честно отвечала я.

Однако для себя ещё ничего не решила, но верная Сашка так и толкала в объятия Лопахина.

— Так дерзай.

Я осторожно поглядывала на Александра Сергеевича и ловила на себе его выжидательный взгляд.

Лопахин не был похож на Полежаева, ни внешне, ни по характеру, ибо казался более спокойным, основательным, надёжным, я чувствовала себя с ним уверенно и комфортно. Не то что со Славой, который напоминал нетлеющий вулкан. Так и не знаешь, когда тебя накроет бурлящая лава. Однако при всём при этом сердце в присутствии Александра Сергеевича не ёкало и болезненно не сжималось.

Но в один из вечеров я сдалась.

Александр Сергеевич, войдя в нашу квартиру с огромной охапкой цветов, окинул гостиную беглым взглядом и поинтересовался:

— А где Тая?

— Она в университете, сегодня какая-то ответственная контрольная.

— Ах, как жаль! А я и ей хотел подарить цветы. — Он, улыбаясь, протянул два букета.

— Спасибо, обязательно передам, — в ответ улыбнулась и пошла в ванную для того, чтобы налить воду в вазы, хотя это можно было сделать на кухне. Я посмотрела на себя в зеркало и, обращаясь к своему отражению, тихо прошептала:

— Мало у тебя в жизни проблем, хочешь, чтобы появилась новая.

Дальше, когда мы сели в машину, стало чуть легче. Понемногу я расслабилась и всю дорогу улыбалась, слушая истории Лопахина о его бурной юности, друзьях, семье.

В конце концов успокоилась, перестала анализировать свой бестолковый поступок и казнить себя за неправильный шаг. И вообще, решила, что поздно пить боржоми.

Когда мы приехали, Александр Сергеевич, подал руку и пригласил в дом — обычный крепкий дом, в котором чувствовалось присутствие заботливого хозяина.

— Прошу!

Лопахин улыбался, показывая своё жилище, но в его глазах читалась тень чего-то неуловимого, чего-то, что пока я не могла понять.

Дом был уютным, но каждая деталь в нём словно дышала прошлым. Я давно не видела такого обилия фотографий, которые были повсюду: на столах, в нише шкафов, на полках — везде семейные. Вот Лопахин со своей женой, там с сыном, внуком, невесткой. Разные варианты, но везде только семейные. А в гостиной на спинке кресла лежала аккуратно сложенная шаль, вероятно, его супруги.

Все это было частью жизни Александра Сергеевича, частью той жизни, что ушла, оставив после себя тишину и воспоминания.

Я ходила за ним, слушая рассказы, но чем дальше мы продвигались вглубь дома, тем сильнее ощущала, как будто между нами вырастала невидимая стена.

Он говорил о ней — о своей умершей жене. Сначала осторожно, потом все больше и больше. Его слова были наполнены теплом и болью, и я понимала, что для него это не просто воспоминания. Это была жизнь, которую он не мог отпустить, потому что она связана с женщиной, которую он до сих пор любит.

Я пыталась улыбаться, поддерживать разговор, но внутри росло чувство, что здесь лишняя, ибо всё было пропитано любовью к другой. И как бы я ни старалась, не смогла соревноваться с той, которая всегда будет рядом с ним.

Когда он на мгновение вышел из комнаты за домашним вином, я остановилась у окна, глядя на закат. Сердце сжалось от понимания: не смогу быть с ним. Не потому, что Лопахин — плохой человек, а потому, что память сильнее меня. Его и моя память.

Он вернулся с подносом, на котором увидела бокалы, кувшин вина, аккуратно нарезанный сыр, но я уже знала, что скажу.

— Мне нужно идти.

Он кивнул, не спрашивая почему. Может, и сам почувствовал, что это правильное решение, что у нас ничего не выйдет. Хотя, вероятно, надеялся до моего визита в дом начать всё заново, но когда я оказалась в месте, где спрятано столько воспоминаний, для него всё стало ясно. И для меня тоже.

— Тебя подвезти?

На пороге я обернулась, в последний раз взглянув на него:

— Не нужно, Саша. Ты хороший человек. Но тебе нужно время. Прости.

Он не ответил, лишь опустил глаза.