Глава 44

Слава

Всё чаще я размышлял о своей сегодняшней жизни, ибо время пофилософствовать было, особенно ночами, когда я, укачивая сына, думал: мы как винтики и шестерёнки в часовом механизме, где важна каждая деталь для его работы, для хода стрелок, чтобы всё подходило идеально.

Но даже если в часах всё выстроено правильно, идеально, это не значит, что они когда-нибудь не остановятся. По мере расправления пружины заканчивается заряд энергии.

«Так и в семье, — думал я, — как в моей авторской сентенции».

В старой семье такой пружиной была Даша, которая благодаря своей энергии приводила в движение всех вокруг себя, всё вертелось и вращалось в нужном ритме, не останавливаясь, пока одна их шестерёнок не вышла из строя. Этой шестерёнкой стал я. И даже Дашина энергия не спасла нашу семью от разлома, а потом развала.

Однако полностью себя виноватым я не чувствовал. Если бы Даша проявляла ко мне больше внимания, заботы и участия, измены бы не случилось, а если бы постаралась понять, почему в ту ночь я помчался к Алисе, не состоялось бы развода.

Но недолго Даша тосковала: расцвела, оставшись без мужа, будто ей снова двадцать пять, постройнела. При мне так не следила за собой, как делала это сейчас. Время откуда-то появилось и на счастливых любовников, и на заботу о себе. Наверное, бегает по спа — салонам, косметологам разным, имиджмейкерам, чтобы заставить поклонников вилять хвостиком и пускать слюну при виде себя. «Мразь! — распылялся я. — А ещё меня пыталась учить нравственности».

Смотрю, дружок наш общий тоже протоптал дорожку к моей жене, не постеснялся, вспомнил молодость. Видел, как у него побелели губы, когда встретил меня в гостиной. Даже шепнуть успел:

— Ты не вовремя.

— Я всегда вовремя, это ты здесь лишний.

Какой же этот Круглов подлый! А ещё другом назывался. Всегда поддерживал, однако не смог простить того разговора с Дашей, когда она слегла в больницу с инфарктом. Так и сказал, как отрубил:

— Из-за тебя Полетаева едва не умерла. Не прощу тебе этого. Никогда.

Специально назвал её девичьей фамилией, чтобы больнее мне досадить.

Даша попросила Влада удалиться, когда я пришёл поздравить её с днём рождения; не сразу, однако он ушёл, но очень быстро вернулся, и предлог-то подыскал самый дурацкий — забыл драгоценный шарфик.

А после этого подхватил меня за рукав и буквально вытолкал из квартиры. Из моего собственного дома!

Из соседней квартиры на шум высунулась соседка, а потом, взглянув в злющие глаза Влада, отступила и захлопнула дверь, хотя наверняка подглядывала за нами в глазок.

— Только заявись сюда ещё раз, — пригрозил мне Круглов.

— И что будет?

— Увидишь.

— Пошёл ты. — Я стряхнул со своего рукава его ладонь и пошагал к лифту.

Но если постоянно оглядываться назад, очень легко можно разрушить то, что есть — знаю точно, потому постарался жить настоящим, в прошлое мне дорога заказана, понял это давно.

В новой семье пружиной, сохраняющей и передающей энергию, пришлось стать мне.

После рождения сына Алиса всё чаще и чаще впадала в хандру. Вскоре я понял, что у неё послеродовая депрессия.

Жена постоянно была раздражена, подавлена, ей часто хотелось спать, и дела не было до ребёнка. Даже если он кряхтел от того, что болел животик, даже если он долго плакал от того, что голоден, она к нему не подходила!

Иногда мне на работу звонили соседи, не понимая, почему через стенку доносится бесконечный детский плач. Чтобы дело не закончилось обращением доброжелателей в опеку, я вынужден был пригласить няню.

Алисе снова не было до этого дела. Она или валялась в кровати, бессмысленно глядя в потолок, либо часами стояла у зеркала, рассматривая себя. Кормить грудью она категорически отказалась сразу. Как только я её не уговаривал, не соглашалась, объясняя это тем, что и так потеряла форму за время беременности, потому Слава находился на искусственном питании.

Иногда я чувствовал, что Алиса тоже переживает из-за того, что с ней происходят странные вещи, в такие минуты она плакала и обнимала меня, просила прощения — становилась прежней Алисой, которую всегда знал.

— Я — ужасная мать, — говорила она в такие минуты и целыми днями не выпускала ребёнка из рук, не доверяя его ни няне, ни мне.

Однако такая чрезмерная опека продолжалась не более недели, потом всё повторялось снова: нервозность, безучастное отношение к Славику, да и ко мне тоже.

Всё было настолько плохо, что на антидепрессанты пришлось сесть не только жене, но и мне.

Когда-то казалось, мы созданы друг для друга, подходим как те шестерёнки в часовом организме, мы гармоничны и естественны в проявлении своих чувств. От секса с Алисой у меня всегда сносило голову, я чувствовал, что тоже ей нравлюсь как партнер, но теперь боялся даже заикнуться о своих естественных потребностях. Хотя, признаться, уставал так, что редко чего-то хотелось, чем просто завалиться на диван и поспать в тишине хотя бы часа два-три.

Всё чаще и чаще я задумывался о своей прежней жизни и всё время приходил к мысли, что поторопился связать жизнь с Алисой. Если уже произошло неотвратимое, и она забеременела, нужно было объяснить ей снова, я готов только к тому, чтобы платить сыну алименты, даже не участвовать в воспитании, просто платить алименты. Не более.

Но только родному сыну.

Я — человек педантичный и осторожный, не простой, как Ванька-тракторист из села, а привыкший всё проверять и перепроверять, потому после рождения ребёнка почти сразу сделал несколько тестов ДНК в разных конторах, результаты которых подтвердили, что на 99,9 % Слава — мой сын.

Я не знал тогда, радоваться или печалиться. Когда забирал Алису с сыном из роддома, был безмерно счастлив, но когда начались проблемы с её здоровьем, всё чаще и чаще спрашивал себя: а стоило ли разваливать семью, чтобы оказаться в атмосфере, к которой не привык и которую всегда отрицал.

Однажды, доведённый до отчаяния выговором от начальства за не своевременно проведённые мероприятия по подготовке к реконструкции отделения, вернулся с работы домой полностью уничтоженным и разбитым вдребезги, очередной раз застав Алису плачущей. Я едва сам не разрыдался:

— Ну что не так, маленькая моя? — поглаживал жену по голове от жалости к ней. — Что для тебя сделать?

— Ты меня не любишь, — категорично заявила Алиса. — Я никому не нужна: ни тебе, ни матери. Вот только ему. — Она подхватила из кроватки сына и поднесла его к своему лицу: — Славик, любимый мой, я тебя никогда не оставлю, обещаю. — И начала безудержно целовать родное тельце и плакать. — Никому мы, сынок, не нужны, кроме друг друга.

— Алиса, ты себя слышишь? Разве я заслужил эти слова? Ведь всё делаю для тебя и сына.

— Всё? У твоей дочери скоро будет квартира, у бывшей жены, этой дряблой задницы, есть роскошная квартира, а у нас со Славиком — ничего. Ни у меня. Ни у него. Вот такой ты — заботливый папочка. Выгонишь нас когда-нибудь, и где мы останемся? На ууу-уулице! — Жена снова зарыдала, обливая слезами сына. Вслед за матерью надрывно заплакал и он.

— Успокойся сама и успокой сына! — не вытерпев, заорал я. — Если дело только в этом, сделаю я для тебя дарственную на эту квартиру. Только успокойся. Слышишь меня или нет?

Но она не успокоилась.

Лишь после того, как на руках у неё появился договор дарения, Алиса начала меняться. Всё чаще и чаще я стал замечать её позитивное настроение, она стала больше времени проводить с малышом и вскоре, будто очнувшись от ужасного сна, потребовала уволить няню, сказав, что для своего сына в состоянии сделать всё необходимое без посторонней помощи.

Стала милой, улыбчивой — той же Алисой, ради которой я оставил семью. И в эти часы я уже ни о чём не жалел: ни о том, что развёлся с женой, ни о том, что так и не смог наладить отношения с дочерью, ни о том, что зарубил кандидатскую.

Однажды на майских праздниках, когда мы гуляли семьёй по парку, жена заговорила о желании съездить к себе на родину, познакомить меня и сына со своими родственниками.

В начале июня, когда я взял отпуск, мы поехали в её родной город.