Глава 25

Елисей

Звук шагов давно не звенит в ушах, воздух больше не пахнет ей.

После нее остается лишь тишина. Без нее всегда слишком тихо, безжизненно, ровно.

Я встаю на то место, где мгновение назад была Василиса, и повторяю ее позу. Касаюсь подоконника в тех же местах, чуть склонившись и замираю. Дышу, думаю о том, что сейчас случилось. О словах, что были сказаны, и о тех, что остались висеть словно дамоклов меч. Шесть лет я жду, когда проклятый меч опустится, но он все еще там.

С чего мне начать?

Возмездия больше ждать нет смысла. Очевидно, отец Василисы все решил. Но это я должен был сделать.

«Ты даже не должен был этого допускать», – словно насмешкой отвечает голос разума. Невзначай напоминает, и протест исчезает, словно не было.

Я виноват. Виноват, и это не изменить.

Так что мне делать?

Точнее, чего я хочу? Чего я хочу не для себя, а для нее? Это главное. Хочу, чтобы она улыбалась, смеялась не только для дочери, а чтобы она делала это постоянно, не закрываясь. Это вообще возможно?

Увидит она после всего, что произошло тогда, во мне опору и защиту?

– Черта с два, Елисей, – бормочу и склоняюсь к окну еще ближе, наплевав на пульсацию в затылке.

Дверь позади скрипнула достаточно громко, чтобы ее услышать даже сквозь шум, нарастающий в моей голове.

– Ты как? – спрашивает друг, которому хочется заехать в лицо.

Я разворачиваюсь злой и готовый нанести удар, но, видя его лицо, останавливаюсь.

Он полон вины и словно напуган.

– Клянусь, я не хотел этого, – начинает он, отводя взгляд. – Я встретил Василису в коридоре и извинился.

Кивнув, я облокачиваюсь на окно и скрещиваю руки на груди.

Свят не торопится заводить разговор или задавать вполне ожидаемые вопросы.

Он поощряет тишину. Дает время привыкнуть к ней.

– Я правильно понял ее страх? – наконец произносит он.

– Той ночью, когда я оставил ее на дороге, она не уехала на такси…

– Твою ж… мать, – ругает он полушепотом и отходит в противоположную от меня сторону стены. Повторяет мою позу и ждет.

– Такси уехало пустым, потому что какой-то ублюдок затащил ее в типографию и изнасиловал.

– Черт возьми. Я даже не предполагал такое. Клянусь…

Он принимается ходить по кругу, повторяя те же слова.

– Я догадывался. Теперь знаю наверняка.

– Не знаю… что сказать.

Смотрю на друга и вижу, каким потерянным он выглядит.

– Мне, блин, стыдно за все мои слова, Елисей. Я еще и набросился на нее… вот же…

– Прекрати.

Он наконец перестает действовать на нервы своим хождением.

– Так ты его хочешь найти?

– Она сказала, что в этом больше нет смысла. Он уже поплатился.

– Поплатился? Мы что о… об этом говорим?

– Василиса не сказала этого вслух, но я надеюсь, что да.

– Я тоже.

– Но я злюсь.

– Понимаю тебя.

– Я хотел хотя бы это сделать, даже если это не загладит вину перед ней.

– Да брось, дружище. Ты же не знал, что так…

– Даже не пытайся, Свят.

– Я серьезно. Вы поссорились, такое бывает.

– Но я ее высадил там. Я, ты это понимаешь? Я уехал, черт возьми.

– Это конечно дерьмово, но ты не делал того, что сделал тот мудак.

– Ты не понимаешь, – принимаюсь уже сам расхаживать по палате, раздумывая о том, что делать дальше.

– Елисей?

Я останавливаюсь и разворачиваюсь к другу лицом.

– Я подвел ее. Как ни крути, Святослав. Я ее муж.

– Не знаю, что сказать тебе на это. Думаю, что чувствовал бы себя на твоем месте также.

– Нет, Свят. Не оставляй свою женщину на дороге. Отвези ее домой. Пусть крушит квартиру, сколько ей угодно. Но пусть злится на тебя дома. В безопасности.

Он подходит и кладет на мое плечо руку, пока я сдерживаю внутренний крик.

– Что говорит Василиса?

– Что она не винит меня. Что я могу спокойно ехать обратно.

– А что по этому поводу думаешь ты?

Я поднимаю взгляд на него и отвечаю, не колеблясь:

– Я люблю ее, Свят. И я не хочу уезжать. Но я не имею понятия, как мне поступать дальше. Она… словно неживая. Только с Анной Василиса становится прежней. Больше ни с кем.

– Кто такая Анна? – спрашивает, хмурясь.

– Ее дочь.

Я отхожу к кровати, чтобы не кружилась голова, и сажусь на нее. Святослав занимает стул.

– Черт, я и забыл о ребенке. Так что, ты счастливый отец? Я могу тебя поздравить и…

– Василиса уверена, что дочь не моя.

– Что?

– Сказала, что уверена, что я не ее отец.

– Слушай, я понимаю, что твоя бывшая жена в потрясении, но тест ДНК она не делала, не так ли?

– Она не хочет его делать, я так понял.

– Хреново для нее. Лучше сделать и знать наверняка.

– Я не хочу на нее давить.

– Не дави. Объясни свою позицию.

– Для этого нужен еще один разговор. Но… она боится, Святослав.

– Чего?

– Правды. Думаешь, ей легко понимать, что малышка не моя, а…

– Черт подери, я даже… Не знаю, что сказать, Елисей.

Он вздыхает и больше ничего не говорит.

Василиса

Мне пришлось долго гулять по берегу моря. Напитываться солёным ароматом морской воды и сражаться с внутренними демонами, которые вышли на охоту.

Я побеждала их не раз. Но сейчас почему-то стало сложнее, хотя казалось, что я становилась всё сильнее с каждым днём. Но нет… Как только логическая цепочка, прочно выстроенная в голове, надломилась, всё стало рушиться. И моя лодка, в которой был заключён разум, накренилась, дала течь.

Елисей не может быть отцом моей Ани. Это как доказанная теорема. Теорема, с которой я смирилась, приняла и научилась жить, даже если проклинала её подлинность. Моей задачей была любовь к дочери. И я справлялась с ней. Я мама. Я хорошая мама. И без каких-либо «но» я люблю её всем сердцем. Точнее, той его частью, что всё ещё сохранилась во мне.

И мне жаль бывшего мужа. Жаль, что я уже пережила то страшное время, хоть и не без последствий, а ему всё это только предстоит принять. Но если справилась я, то справится и он.

Ещё я сожалею о том, что ушла вот так – без слов и объяснений. Но мы оба понесли свою ответственность, получили знатный удар. И главное – ничего не можем изменить.

Мы сказали друг другу всё, что хотели, поэтому пора ставить финальную точку.

Я больше не могу быть чьей-то женой или просто любимой женщиной. Эта часть жизни для меня больше недоступна, потому что при мысли о мужчине рядом меня словно парализует. Он тоже должен отпустить прошлое.

Сухая кожа щёк снова увлажнилась из-за внезапных слез.

Всё хорошее, что было когда-то, теперь – часть нашей истории. Я пишу свою заново, у него тоже есть такая возможность.

В голове то и дело всплывали образы нас с ним.

Когда он впервые представился и как мне понравилось его имя. Он был первым мужчиной в моей жизни с таким именем.

Мне было двадцать, и я тогда решила, что это какой-то знак. Подумала: «Вау, красивый мужчина с необычным именем, который смотрит на меня так, как никто и никогда не смотрел».

Это был вечер, когда я попала на главную обложку русской версии модного журнала мирового масштаба. И когда Елисей подошёл ко мне, первое, что он сказал: «Ваше лицо такое знакомое. Погодите-ка». Он посмотрел на огромный стенд. Затем вгляделся в моё лицо. На фото я была абсолютно естественной. Это была тема фотосессии: без макияжа и с минимальной ретушью, в отличие от вечера в честь презентации.

– Быть этого не может, – сказал он и улыбнулся. – Могу я сделать вам комплимент?

– Конечно, – моя голова уже тогда пошла кругом от его голоса и вида в сером пиджаке и расстёгнутой на две пуговицы рубашке, открывающей впадину между ключицами и шею.

Он был совершеннее всех мужчин-моделей, которых мне доводилось видеть.

– Вы обворожительны без макияжа. Разве он не должен красить девушку? – спросил он озадаченно.

– Предполагалось именно так. И что вы предлагаете?

– Елисей, – представился он.

– Василиса.

Мой взгляд всё ещё был вопросительным.

Он посмотрел и словно ухмыльнулся. В тот момент он бросил мне первый вызов, который я приняла.

Я отправилась в уборную и сняла весь макияж. Когда я вышла, моя мать была в ужасе, бабушка улыбалась, отцу не было дела, так как он знакомился с отцом Елисея (как я позже выяснила), а он… он смотрел на меня и, наверное, впервые в жизни я действительно ощутила себя по-настоящему красивой.

С тех пор он смотрел на меня именно так, как в первый день знакомства.

Влюбились ли мы друг в друга тем вечером? Я не имею ни малейшего понятия. Но с тех пор мы были одним целым и поженились через полтора года.

Быть может, я любила его не совсем осознанно для двадцатилетней девушки. Но я делала это как умела.

Помню, как он отстаивал меня перед своим отцом, который жёстко отзывался обо мне и в целом о девушках-моделях. Мы были в его родительском доме, и предполагалось, что я наверху, готовлюсь ко сну. Но я спустилась за стаканом воды, так как привыкла пить её перед сном. Они говорили в кабинете, и Владимир Романович не сдерживался ни в чём. Но Елисей заткнул его фразой, которую я помню до сих пор дословно: «Будь осторожен в своих словах, отец. Ты говоришь о моей будущей жене». Владимир Романович после этого больше ни слова не произнёс. И после, сделав вид, что я ничего не слышала, он был предельно тактичным, даже если придерживался своего мнения на мой счёт, он не подавал вида.

Стёрла слезы, сделала ещё один круг по берегу, чтобы исчезла краснота, и направилась домой.

Первой меня услышала дочь и тут же побежала навстречу.

– Мамочка, ты гуляла? – Аня обвила руками мою талию и запрокинула голову.

– Немного. Мне нужно помыть ноги, солнышко.

Целую её в макушку и тут же направляюсь в ванную на первом этаже.

– А мы с бабулей пекли оладьи, – спешит она за мной, быстро пересказывая всё, чем они занимались. – Я налила тесто на сковородку. Но бабуля сказала, что я могу обжечься и перевернула его сама.

– Надо же. Скоро станешь полноценной хозяйкой на кухне, а?

– Не-а, это оказывается скучно.

– Неужели? – смеюсь, смывая песок со стоп.

– Да. Я ушла рисовать за стол.

– Тогда рисуй, пой, занимайся чем пожелаешь.

– Хорошо. Как дела у твоего друга?

– Какого друга? – быстро поднимаю на неё взгляд.

– Бабушка сказала, что ты встретила друга, и когда ему стало плохо, ты поехала навестить его в больнице.

За спиной дочери появляется бабушка, и я смотрю на неё, покачав головой.

– Твоя бабушка ошиблась. Он не совсем друг.

– Но если бы я увидела, что Арсению стало плохо, – говорит она о своём друге из садика, с которым они будут одноклассниками, – я бы очень переживала.

– Анна, ты уже убрала со стола? – приходит на помощь бабушка.

– Почти, бабуля.

Дочь срывается с места, а мы остаёмся наедине.

– Зачем ты так? – шепчу, потому что не хочу, чтобы дочь что-либо услышала.

– А что? Если Елисей заявится сюда, ты не сможешь уберечь дочь от правды.

– Почему он должен сюда являться? Мы обо всём поговорили. Вряд ли он останется здесь ещё хоть на сутки.

Бабушка скрещивает руки на груди, что делает крайне редко, и смотрит на меня с насмешкой.

– Ты правда в это веришь?

– Боже, хватит уже.

– Ну, тут ничем не могу помочь. Я кое о чём узнала.

– О чём же?

– Все эти твои выводы насчёт группы крови ошибочны.

– Пожалуйста, – бросаю полотенце и падаю спиной на кафельную стену. – Я не могу думать об этом, как ты не понимаешь?

– А как не понимаешь ты, что твой муж может быть отцом твоей дочери? Ты свыклась с мыслью, что всё наоборот. Если результат будет подтверждён, ты просто будешь знать наверняка.

– Бабушка, я люблю своего ребенка. И у неё есть я. Мне жаль, но моя дочь никогда не узнает отцовской любви. Она никогда не будет знать, каково это, когда в доме есть мужчина и он любит её и её маму. Это то, что я не могу позволить ни себе, ни ей… Я не могу.

Прохожу мимо неё и поднимаюсь наверх, чтобы переодеться и выдохнуть. Когда я собираюсь выйти, она заходит ко мне и прикрывает дверь за собой.

– Я настаиваю, потому что люблю вас обеих, Василиса.

– Но это причиняет боль.

– Это в итоге отпустит твою боль. Нужно просто перетерпеть.

Пока я ищу слова, чтобы дать ей понять, чего нам с дочерью действительно не хватает, мой телефон начинает звонить.

– Мама? – смотрю на бабушку озадаченно.

– Ответь, может, случилось что-то.

– Да?

– Ты либо непроходимая дура, либо я в тебе не ошиблась. Немедленно собирай вещи и возвращайся домой.

– Что?

Но она тут же сбрасывает вызов, а на экране тут же всплывает порядка десяти пересланных от неё фотографий.

– О боже, – вздыхаю и разворачиваю телефон к бабушке.