Глава 30

Ужин проходит странно.

Наверное, только моей дочери спокойно и смешно. Она делится с Елисеем своими мыслями насчёт коллекции ракушек, которую теперь называла «нашей», то есть их общей. Ещё она рассказывает, что любит рисовать, ходит на занятия танцами и какой восторг испытала, когда выиграла в прошлом году под Новый год фигурки медвежат известной марки сладостей. Была акция у бренда. И нужно было просто зарегистрировать чек с покупкой, что мы и сделали. Каково было наше удивление, когда нам пришло письмо.

Разумеется, Анна вынесла их все. Не забыла и коробку с коллекциями из шоколадных яиц.

В общем, говорили только они двое. Бабушка улыбалась, а я… смотрела.

У нас с Аней было мало гостей в доме. Мало знакомых и тех, к кому мы ходили на вечеринки, посвящённые дню рождения или чему-то подобному. Она не спрашивала меня, почему мы не особо гостеприимны, не высказывала своего недовольства по этому поводу. Но что, если она просто молчала, чтобы не задеть меня и не обидеть? Что если я принимала это за норму, когда не должна была этого делать?

Смотря на этих двоих, я вижу, насколько комфортным складывается их общение, и понимаю, что это пугает меня.

Не выдержав, я поднимаюсь и убираю со стола. Когда бабушка пытается сделать то же самое, я умоляю её взглядом, и она садится обратно. Затем через минуту они все уходят с кухни.

– Боже, – выдыхаю я и чуть ли не складываюсь гармошкой.

Не знаю, зачем он пришёл. Зачем позволила войти и всё остальное тоже разрешила.

– Ты в порядке? – раздаётся позади его голос, и я резко оборачиваюсь.

– Почему ты здесь, Елисей? – вырывается словно лава, кипящая в жерле вулкана.

Он подходит медленно. Аккуратно сокращает расстояние, пока не оказывается в полушаге.

Вот чего я ещё тоже не знаю – почему не отхожу назад, почему не выставляю руку, как сделала это в первую и последующую наши встречи. Что же изменилось с тех пор? Прошла от силы неделя.

– Я здесь, потому что ты здесь, Василиса.

– Мы не можем быть вместе, разве ты не понимаешь?

– Я довольно настойчивый парень, знаешь ли.

Он криво улыбается, а я не могу выдавить и капли позитива из себя, настолько напугана происходящим.

– Есть вещи, которые для меня табу. Отношения – первый пункт и самый основной.

– Я понимаю…

– Нет. Ты думаешь, что понимаешь.

– Тогда я научусь понимать.

– Зачем, Боже мой. Зачем чинить сломанную душу, если кругом полно здоровых девушек.

– Нет, – обрывает он мои мысли и делает ещё одно движение вперёд, оценивая мою реакцию. – Девушек полно, я в курсе. Но для меня, – он протягивает руку и дрожащими пальцами, ожидая моего одобрения, касается волос. Легко. Почти невесомо. – Для меня только ты есть.

Ощутив, как в груди сжимается от боли сердце, я почти всхлипываю, но говорю:

– Ты не можешь меня любить, Елисей.

Мой голос слабый и едва слышный.

– Почему же? Ведь я люблю. Всё ещё. Думаешь, это сложно – любить тебя, милая?

– Такую как я? Да. У меня ушли годы, чтобы сделать это. Снова полюбить… себя.

Признаваться в таком раньше было бы сложно. Сейчас же я сильней… надеюсь.

– Господи, – шепчет он и внезапно обнимает.

Боль тут же рассыпается и исчезает, пока я застигнута врасплох этими объятиями.

Сначала меня охватывает словно огнём паника. И она находит выход – слезами.

Он обнимал меня в последний раз шесть лет назад. Когда мы собирались на тот самый вечер. Он уже тогда был зол из-за слухов о нас с Ромой. Но если Елисей обнимал, то делал это основательно, несмотря на настроение и «погоду» в нашей семье. Он обнимал меня так, словно я самое ценное, что есть в его жизни. Больше меня не обнимали мужские руки.

И сейчас… я снова это чувствую. Я снова – его самое ценное в этой жизни.

Очередной вздох получился со свистом. Лава снова низвергалась и никак не заканчивалась. А он обнимал, несмотря на горячие ожоги.

Выплакавшись и ни слова не сказав, я отошла и скрылась в ванной на первом этаже. Мне нужно было сохранить дистанцию, потому что Елисей что-то внутри меня менял, и я пугалась этих перемен. Перемены вообще всегда приводят к худшему. Я их не люблю и избегаю.

А ещё мне нужно было срочно умыться и привести себя в порядок.

Когда я вышла, то счастливый смех заставил свернуть в гостиную, где на полу бабушка, Аня и Елисей играли в какую-то настольную игру.

– Мама, иди к нам, – дочка быстро освободила мне место между ней и бабушкой.

Я села и оказалась напротив Елисея. Он смотрел внимательно и давал понять, что переживает, но умудрялся вести себя с моей малышкой, словно всё в порядке. К слову, сама Аня жалась ко мне чаще, обнимала… потому что наша с ней связь всегда была на редкость тонкой, а значит, она чувствовала, что мне необходимо её тепло.

Спустя некоторое время Аня села за стол, чтобы сделать некоторые из домашних заданий, а мы переместились на диван.

– Марина Робертовна не объявлялась, когда я уехал?

– Нет. Но думаю, завтра придётся выстраивать баррикады.

Одна лишь мысль, что это может напугать дочь, сводит с ума.

– Думаю, что…

– Думаю, что она не придёт, – говорит Елисей одновременно со мной.

– Что? Почему? Ты с ней встречался?

– Нет. Просто доверься мне.

– Ладно. Всё равно это либо произойдёт, либо нет.

Бабушка, которая тихо сидела в сторонке и наслаждалась тем, что обеспечила этот вечер, внезапно хмыкнула.

– У тебя есть на этот счёт своё мнение?

Я посмотрела на неё, а она подняла взгляд от экрана своего телефона.

– Мама написала?

– Нет, но это интересно. И думаю, Елисей прав, ей будет не до тебя какое-то время.

– Почему? Что-то случилось?

– СМИ опубликовали новость о том, что её модель, которую она сейчас продвигала активно…

– Арина, вроде бы?

– Да, Арина Журавлёва.

– Что с ней?

– Пропала.

– То есть как? – у меня тут же перехватило дыхание.

Мы все знали, что эти новости значили в моём случае.

– Она должна была завтра выступать на каком-то там показе, и с ней не могут связаться уже как сутки. Наверное, Марина рванула обратно.

– О Боже, – вырвалось из меня.

Я взяла её телефон и стала читать статью, где не было никакой конкретики. В основном статья состояла из сравнения моего ухода шестилетней давности и нынешней модели. А ещё говорилось о том, что агентство моей матери набирает тенденцию пропажи главных протеже и может сулить большие проблемы будущим «звёздочкам». Даже предположение о том, что моя мать избавилась от Арины и «попросила» уйти со сцены, так как я снова появилась в объективе камер жёлтых газет.

– Надеюсь, что с ней всё в порядке, – это всё, на что меня хватило, потому что внутри я не была уверена в своих словах.

– Ладно, я, наверное, поеду в отель. Поздно уже.

– А… – попыталась что-то сказать бабушка, но я её перебила.

– Конечно. Я тебя провожу.

Прощаться с Елисеем моей дочери не хотелось совсем, поэтому она взяла с него обещание, что он придёт снова. Которое он дал ей очень легко.

– Увидимся, да? – неуверенно заговорил он, когда мы остановились у калитки.

– Елисей…

– Василиса, я уже присматриваю себе дом.

– Что?

– Я не уеду. Я… не могу.

– Ты сам не знаешь, что творишь.

– Может быть, а может и знаю. Какая разница?

– Разница в том, что, когда твоё рвение поутихнет, будет разбито маленькое сердце моей дочери.

Он взялся за ручку. Открыл железную дверь и шагнул за пределы моего двора, но замер, прежде чем закрыть за собой калитку.

– Нашей.

– Что?

Моё сердце словно остановилось от этого слова.

– Ты научишься говорить правильно, – сказал он с улыбкой. Но не нахальной или обозначающей веселье. Это была просто милая улыбка, примирительная, обещающая и успокаивающая сердце.

– Елисей…

– Спокойной ночи, Василиса.

– Доброй ночи, – ответила я ему и закрыла калитку, слыша эхо его четкого «нашей».