Глава 28. Диагноз!

Герман Юрьевич, сведя брови, смотрел в бумаги, когда пригласил войти в кабинет. С того момента прошла минута. Напряженная и заставляющая нервы скручиваться в сложные морские узлы. Но я не произнес ни слова и просто ждал, считая каждую секунду. Эту ночь я не смог нормально поспать. А кто бы смог? Быть может, с Вероникой я и шутил в разговоре, но наедине со своими мыслями скрыть ужас, который я испытывал, никак не получалось. Поэтому я не выспался и встал с кровати слишком рано, чтобы не мучить свой организм и не доводить до края нервную систему. Это сложно и изнуряюще – думать о том, чего даже до конца не понимаешь. Сделав чашку кофе, я взял ноутбук и начал работать. Скоротав за почтой пару часов, пришло время отправляться в офис. Я не отрывал глаз от монитора, а телефон – от уха ровно до десяти. В одиннадцать ноль-ноль одна я вошел в кабинет моего невролога. Подумать только: я не брал себе отгулы много лет. А теперь беру несколько часов свободного времени, отменяя важные встречи который раз за неделю. Это ли не признак серьезного расстройства? Вот только дело не в расстройстве. Я реалист, чтобы верить в усталость и загруженность моего графика. Врач мог сказать сейчас что угодно. И вряд ли я был готов хоть к какому-то диагнозу. Думаю, никто и никогда не готов. Напряжение достигло контрольной точки, готовое сорваться, когда он наконец заговорил: – Ну что ж, прошу прощения за ожидание. Отложив папку, он взял в руки другую. На этот раз – мою. – Итак, по результатам МРТ никаких отклонений не обнаружено. Опухоли или чего-то, что говорило бы о заболеваниях сосудов. Выдох показался даже для меня самого слишком резким и громким, так что я закашлялся, не сумев его сдержать. – Простите, – обратился я к врачу, сумев совладать с эмоциями. Опухоль была первым диагнозом, который я так или иначе ставил самому себе. – Все в порядке. Однако следующие слова он произнес не таким легким голосом. Скорее, в кабинете сгустились тучи, и это было слишком ощутимо. – Семен Михайлович, результат томографии во многом упростил задачу, дав ответы на некоторые вопросы и отклоняя их, но не до конца. Мы с вами провели тесты на память, и отклонение ментальной функции говорит о том, что МРТ с ПЭТ-сканированием, которое мы все же сделали, было не зря. В этот момент врач повернул в мою сторону монитор компьютера. На экране был цветной рисунок мозга в трехмерном изображении. – Это ваши результаты, – пояснил он, протянув руку с карандашом, зажатым пальцами, и обвел область с красным цветом по краям мозга. Там еще отображались светло-синие и зеленые оттенки, которые преобладали над остальными цветами. – Обнаружилось накопление бета-амилоида, типичного для таупатий. Таупатии, в свою очередь, – один из пунктов нейродегенеративных заболеваний, в который входит болезнь Альцгеймера. Но отложения не очень большие. За несколько лет, без проявления тревожных сигналов и без обследования, это была бы критическая отметка и максимально быстрое прогрессирование болезни. Мы же узнали об этом гораздо раньше, что играет нам на руку. Моя голова почти взорвалась и не обработала даже половину из того, что он только что сказал. На самом деле мозг зафиксировал последние два слова и только. – Стойте, – поднял я руку, словно мне требовалось время, чтобы отдышаться после долгого бега. – Болезнь Альцгеймера? Разумеется, я слышал об этой болезни, атакующей более взрослое поколение. Но меня было сложно отнести к возрасту моего деда, будь он жив. Тошнота поднялась до горла и искала выход. Но я сдержал ее. У меня было слишком много вопросов. – Мне всего пятьдесят, – почти возмущенно произнес я. – Как это может быть Альцгеймер? Это вообще… Это и есть мой диагноз? Или… – я внезапно начал заикаться, – е-если честно, я не понял ни слова из того, что вы сказали. А потом вы обрушили на меня эти два слова, что я не знаю, что думать. Альцгеймер? Серьезно? – Я поясню, конечно же, подождите, – мы оба выдохнули. Я не успокоился. Просто… решил выслушать. Хотя бы попытаться. – Нейродегенерация – это прогрессирующая гибель нервных клеток. К этому привело чрезмерное фосфорилирование тау-белка, или гиперфосфорилирование. Его накопление изменяет растворимость белка, что приводит к накоплению токсичных агрегатов и, как следствие, гибели нервных клеток. Мне жаль, – завершил он свое выступление. – То есть… это все? То есть, у меня… – Да. У вас раннее проявление болезни Альцгеймера. Мы можем провести генетический тест, чтобы понять, насколько у вас редкая форма, учитывая ваш возраст. Возможно, это наследственное. Однако по моему опыту подобный вид, так называемого семейного БА, крайне редкий. Всего десять процентов. Но не помешало бы знать наверняка. – Господи… – опускаю голову, ладонью тру лицо и не могу поверить в услышанное. Вчера я был просто мужчиной. А сейчас узнал, что теряю личность с каждой секундой. В очередной раз совладав с собой, я сажусь ровно и сталкиваюсь взглядом с врачом, чтобы задать не менее важный вопрос. – Моя дочь… – почти с болью произношу. – Я запишу вас к генетику. – Хорошо. И каким будет лечение? Что-то ведь… вы будете делать? Он откладывает бумаги в сторону и берет в руку все тот же карандаш. – Дело в том, что лечения против этой болезни нет. Мы можем лишь поддерживать уровень релина, так как он играет важную роль во многих процессах. Я пропишу подробный план лечения. – Ладно, – встаю с кресла и прохожу к боковому окну, пока он занимается попыткой скорректировать мою дальнейшую жизнь при помощи таблеток и прочего дерьма. А я задаюсь вопросом: возможно ли сделать это в принципе? Разве что-то сделает ее легче или прежней? Закончив прием, он встает и подходит ко мне с распечатками. Объясняет мне подробно, что делать и как. Дает рекомендации и желает удачи. – Семен Михайлович, – останавливает, когда я уже хватаюсь за ручку. – Да? – Верьте в лучшее, потому что врачебная практика знает разные случаи течения этой болезни. – Правда? – улыбаюсь со всем скептицизмом на лице. – Даже такие, когда болезнь исчезала навсегда? – Нет. Но мог замедлиться прогресс на годы. И протекал очень медленно, расширяя границы статистики. – Спасибо, доктор. Выхожу в коридор, где жизнь кипит и не прекращалась вовсе. Другой пациент тут же входит после меня. И когда я разворачиваюсь, чтобы уйти отсюда, желая оказаться где-нибудь подальше и побыть наедине со своими спутанными мыслями, сталкиваюсь с обеспокоенным взглядом Вероники, которая смотрит на бумаги в моей руке, затем поднимает глаза и, словно что-то почувствовав, подходит ближе, а потом… обнимает, забирая остатки моего самоконтроля.