Глава двадцать пятая

Олег выбрал, пожалуй, лучшую частную клинику из всех, которые только были в нашем городе. Светлое здание, красивое и напрочь лишенное противного запаха, буквально липнущего к коже. Обычно после больниц мне хотелось поскорее зайти в душ и отмыться от мерзкой вони, здесь же пахло какими-то цветами, ненавязчиво и свежо, чтобы не вызвать раздражения у особенно чувствительных пациенток. Доброжелательный персонал, улыбки на лицах медсестер и ни одной ворчливой санитарки, ведь когда цена приема — в долларах, и такая, что кому-то и всей зарплаты не хватит, не положено оскорблять клиентов. Да и клиенты другого класса; никаких толстых ворчливых теток, все улыбчивые, успешные люди. Я подозревала, что многие из этих молодых и не очень женщин могли бы устроить скандал и почище, но, будучи тупой сварливой стервой, никогда не добьешься успеха.

Потому улыбки они раздаривали как будто наперед, рассчитывая на то, что никогда не стоит портить отношения с посторонними — мало ли, как повернет жизнь? Я подозревала, что тут были и такие, как моя мама, от чистого сердца желавшие дарить людям доброту и позитив, и такие, как Викки, улыбавшиеся через силу, с трудом сдерживающие отчаянное желание накричать, устроить скандал, предъявить претензии. Они потом будут срываться на медсестрах, которым, скорее всего, запрещено возражать богатым пациенткам.

Меня это пока не волновало. До родов ещё месяцев семь, ложиться в стационар, надеюсь, не придется, и я уж точно не искала себе компанию среди этих беременных женщин. Весь мой контакт с этим маленьким мирком отдельно взятой клиники ограничивался только тем, что надо было пересечь коридор и постучаться в дверь кабинета врача.

Это за меня и так сделал Олег. Молодая приветливая женщина, гинеколог, встретила нас мягкой улыбкой, поздоровалась, представилась Натальей Альбертовной, задала несколько общих вопросов, на которые я отвечала на автомате, даже толком не фиксируя, о чем разговор. Осмотр тоже прошел как в тумане, и я с удивлением отметила, что, прежде всегда отлично соображавшая с самого утра, сейчас с трудом ориентировалась в пространстве. Вчерашние волнения не прошли бесследно, и у меня всё ещё крутилась голова.

Я немного оживилась, когда мы пошли на УЗИ — почему-то сердце болезненно сжалось от волнения. Я остановилась у двери в кабинет, напоминая себе о том, что нет ничего страшного, бояться мне нечего, я здоровая молодая женщина, и с ребенком точно всё в порядке, и взглянула на Наталью Альбертовну, а потом перевела взгляд на Олега.

Мне почему-то не верилось, что он держал меня за руку, обнимал за талию, помогал искренне. Дурацкий голос в голове твердил: всё это вранье, которому мне ни в коем случае не следует доверять. Нельзя положиться на человека, который уже однажды оставил меня одну и примчался только тогда, когда ему вдруг понадобился ребенок. Мы бы, скорее всего, никогда и не встретились больше, если б не этот малыш.

— Я пойду одна, — остановила я Лаврова быстрым жестом, когда он ступил ко мне. — Подожди здесь, хорошо?

— Хорошо, — кивнул Олег.

Его мрачный тон на мгновение стер улыбку с лица Натальи Альбертовны, но меня это мало волновало. Беспокойство о ребенке, которого я ещё несколько дней назад и вовсе не собиралась рожать, теперь заняло все мое сознание, и заставить себя успокоиться было не так уж и просто.

Я зашла в кабинет, сопровождаемая Натальей Альбертовной, поздоровалась с молоденькой узисткой, тоже довольно приветливой, и поняла, что не способна выжать из себя мало — мальски правдоподобную улыбку. Вместо того, чтобы расслабиться и спокойно отвечать на вопросы врача, я села на краешек кушетки и обхватила себя руками и закрыла глаза, пытаясь сосредоточиться и хотя бы немного прийти в чувство. Обычно попытки сконцентрироваться на собственных эмоциях всегда помогали.

— Всё в порядке? — врач прикоснулась к моему плечу. — У вас что-то болит?

— Нет, — я покачала головой. — Просто усталость и постоянная сонливость.

— Г ормональная перестройка организма. Конечно, мы проведем все нужные исследования, чтобы отмести возможность патологий, — женщина говорила довольно серьезным, уже лишенным всякой наигранной веселости голосом. — В этот период главное много отдыхать, не нервничать, не перенапрягаться…. Ваш муж…

Я пропустила мимо ушей всё то, что она говорила об Олеге, только вынужденно улыбнулась. Узистка уже косилась с подозрением, ещё не хватало, чтобы меня посчитали какой-нибудь жертвой домашнего насилия.

— У вас сейчас есть факторы стресса? — поинтересовалась Наталья Альбертовна, пока я ложилась на кушетку, готовясь к УЗИ.

— Да, — кивнула я. — У меня мама сильно болела, операцию ей делали за границей. Я даже думала, что задержка на нервной почве, в больнице у мамы потеряла сознание, сделали анализ крови, показало подскочившие ХГЧ.

В голове вспыхнула дурацкая мысль о том, что они поднимаются не только из — за беременности.

А если я больна? И нет никакого ребенка? Мысль эта пришла мне в голову совсем не вовремя, тем более, после просмотра врача, но она с такой уверенностью погнала меня на УЗИ.

Меня едва не захлестнула с головой паника. А вдруг я просто больна? И нет никакого ребенка? Олег просто вышвырнет меня на улицу, и я со всеми своими болячками свалюсь маме на голову, а ведь ей самое время подумать о собственной жизни.

— Станислава, вы меня слышите? — голос Натальи Альбертовны заставил меня наконец-то выпасть из мрачных мыслей и поднять на неё, наверное, испуганный и полный отчаянья взгляд.

— Да, — кивнула я. — Слышу. Я. Задумалась просто немного. Мне что — то не очень хорошо стало.

Узистка уже что-то вводила в компьютер. Я и не заметила, как так быстро прошло время, вообще находилась в какой-то прострации. От дурных мыслей кружилась голова, сильно затошнило, хотя быстро прошло.

Я никогда себя так плохо не чувствовала. Самым главным для меня обычно было оставаться в сознании, понимать, что происходит, и ориентироваться в пространстве, а не свалиться здесь без сознания. Не хватало ещё только попасть в стационар.

— Возможность внематочной беременности мы исключили, — доброжелательно произнесла Наталья Албертовна. — Плод развивается нормально, срок — семь недель…

Это я и без неё могла сказать, благо, знала, когда забеременела, но даже улыбнуться не смогла, только выдохнула с облегчением.

Тем не менее, остальные слова терялись в шуме, и я с трудом понимала, где нахожусь. Должно быть, смешно щурилась, выдавая своё недоумение, потому что и врач, и узистка уже с интересом на меня покосились, но ничего не сказали, памятуя, что богатым клиенткам нельзя напоминать о том, что они выглядят так, будто им дурно. Или, может быть, я просто всех ровняла по тем больницам, которые посещала когда-то с отцом. Викки пару раз то ли притворялась, то ли в самом деле заболевала, и её приходилось возить по подобным учреждениям.

Тогда я завидовала, что эта гадина лежит в отличной палате в окружении всего самого лучшего, а моя мама — в государственной больнице. Но наш Анатолий Игоревич был гением своего дела, а те врачи, с которыми сталкивалась я в частной клинике, просто нормальными специалистами. Не более того.

— Но есть вероятность выкидыша. Вы очень напряжены, — врач серьёзно взглянула на меня.

— Вам сейчас лучше побольше лежать, правильно питаться и нервничать по минимуму. Ограничить как негативные, так и положительные эмоции, они могут тоже повлиять.

Я только рассеяно кивнула, садясь и стирая липкую мазь с живота предложенными мне салфетками. Клонило в сон, и хотя сердцебиение вроде бы нормализовалось, от тревожности я избавиться не могла. И сил совсем не было. Я чувствовала, что вот-вот не смогу себя удерживать и просто потеряю сознание. Дурнота, подкатившая к горлу, показалась знакомой; со мной уже было такое однажды, когда я свалилась в обморок в больнице.

— Показаний для госпитализации нет, — доброжелательно произнесла Наталья Альбертовна.

— Но всё равно надо быть максимально…

Её слова вновь потерялись где-то в моих мыслях. Женщина говорила что-то, пока я поправляла одежду и выходила из УЗИ-кабинета, но в коридоре почти с облегчением позволила Олегу обнять себя и ткнулась носом ему в плечо. Хотелось ещё и зажать уши руками и притвориться, будто меня и вовсе не существует, но это непозволительная слабость.

Перед глазами всё поплыло, и я даже толком не поняла, куда меня ведут. Позволила себя усадить на мягкий диван, вздрогнула, когда Олег занял место рядом, и попыталась сфокусировать взгляд на враче. Наталья Альбертовна раскрыла мою медицинскую карту и что-то быстро писала в ней стандартным врачебным почерком, который потом не разобрать.

— Анализы крови меня не радуют, — прорвались как-то сквозь шум в ушах её слова. — Организм истощен, так что надо побольше отдыхать. Спокойное времяпровождение, поменьше нервов. Я пропишу поддерживающую терапию…

Я опять как будто ничего не слышала. Наталья Альбертовна называла какие-то то ли лекарства, то ли витамины, я толком не разобрала. В рецепте она писала, как и все медики, как курица лапой, и я прищурилась, вглядываясь в кривые буквы, и тут же зажмурилась, пытаясь кое-как усидеть на месте и не рухнуть в обморок. Олег склонился ко мне и даже сказал что-то, но его голос звучал как будто издалека, и я толком не слышала никаких подробностей. Только оклик — воды, что ли? — отвратительный запах нашатырного спирта, который мне кто-то догадался подсунуть под нос, и пространство, которое, став на секундочку ярче, четче, вдруг пошло черными пятнами.

Дышать стало ещё тяжелее, и я покачнулась, понимая, что вот-вот потеряю сознание.

— Станислава, вам плохо? — голос Натальи Альбертовны звучал уже чуть отчетливее. Кто — то поднес к моим губам стакан, и я сделала глоток воды.

Легче не стало, но я решительно встала.

— Возможно, понадобится полежать немного в больнице.

Я почувствовала, как глухо забилось сердце, пытаясь вырваться из груди. Полежать в больнице? Когда-то с таких слов начиналась госпитализация моей матери, затянувшаяся на долгие месяцы. Полежать в больнице? Нет, на такие условия я бы ни в коем случае не согласилась. Не хотела превратиться в жертву врачей, которая только и может, что бессильно ждать помощи.

Я не знала, откуда у меня взялось достаточно сил и глупости оттолкнуть и Олега, и Наталью Альбертовну — несильно, просто чтобы избавиться от их рук, вцепившихся в мои запястья,

— и выскочить из кабинета. Легкий цветочный аромат, витавший в коридорах, показался мне противнее стандартного больничного, как будто обманывал ожидания. Это ведь всё ещё была больница. И от того, что я назову её клиникой или центром планирования семьи, ничего не изменится.

Игнорируя чужие взгляды и попытки меня окликнуть, я уверенно, настолько, насколько могла, зашагала к выходу из больницы, всё ещё искренне надеясь на то, что смогу там, на палящем солнце, наконец-то вдохнуть полной грудью.

Олег настиг меня уже на ступеньках, когда я, крепко держась за поручень, пыталась спуститься с крыльца. Он обнял меня за талию, и я вздрогнула, реагируя на его прикосновение. Была бы в состоянии — побежала бы прочь, а так оставалось только стоять на месте и молчать, дожидаясь, пока он наконец-то нарушит тишину.

— Стася, — мягко промолвил он, — Наталья Альбертовна предлагает тебе лечь в больницу. Ты себя явно плохо чувствуешь.

— Я отлично себя чувствую, — заупрямилась я, представляя себе, чем может для меня закончиться эта попытка остаться в больнице. — Просто великолепно.

— Ты едва не потеряла сознание.

— Но не потеряла же, — пожала плечами я. — Значит, всё нормально.

— Стася…

— Предложишь мне лечь в больницу, этого ребенка ты не увидишь, — решительно прошептала я. — И не потому, что я сделаю аборт или его у тебя отберу, а потому, что я здесь просто умру! Не нужны мне никакие анализы. Я лучше.

Он не дал мне договорить, только привлек к себе, и я, всхлипнув, уткнулась носом ему в плечо. Наверное, я никогда так и не смогу спокойно относиться к больницам; от одной мысли о том, что придется глотать таблетки, лежать на больничной койке, глядя в потолок, и наслаждаться тишиной и тяжелым дыханием других пациентов, а то и криками и руганью, доносящимися откуда-то из-за двери, меня уже выворачивало — и тошнило.

Беременная не значит больная.

— Со мной всё было нормально, — заявила я, пытаясь выпутаться из рук Олега. — Я отлично себя чувствую. У меня просто закружилась голова.

— Ты даже не слышала, что она тебе говорила.

— Кто, моя голова?

— Твой врач.

Я тяжело вздохнула. Спорить с этим аргументом было довольно сложно, но я в очередной раз отмахнулась от Олега и уверенно продолжила свой путь к машине. На свежем воздухе, вопреки жаре, стало легче, и я добралась до автомобиля без приключений. Дернула дверцу, но авто, разумеется, было заперто. Мне оставалось только остановиться, дожидаясь, пока подойдет Олег, и надеяться на том, что он-то не будет настаивать на госпитализации.

— Она тебя чем-то обидела?

Вопрос застал меня врасплох. Я обернулась, удивленно глядя на Лаврова, и изогнула брови.

— В каком смысле?

— Ты же нормальная заходила в УЗИ-кабинет. Оттуда вышла аж позеленевшая, — со вздохом отметил он. — Что ещё я должен думать?

Мне искренне хотелось заявить, что ему вообще в таком случае вредно думать. Мало ли, почему я вышла откуда-то позеленевшей, может быть, просто переутомилась или взвалила на себя лишнюю нагрузку! Я действительно отвратительно себя чувствовала; с того самого момента, как подумала, что с ребенком могло что — то случиться, даже места себе не находила.

— Я в больницу не вернусь, — упрямо промолвила я. — Со мной всё хорошо.

— Да? И потому ты продолжаешь себя наказывать?

Он наконец-то открыл машину, и я юркнула на пассажирское сидение и поспешила, как обычно, отвернуться в противоположную сторону. За те три дня, что мы прожили в одном

доме, я так старательно избегала любого возможного физического контакта, что Олег уже, казалось, к этому привык. Я могла прибегнуть к его помощи на улице, взять его за руку, когда кружилась голова, но не более того.

Наверное, Лавров объяснял это для себя отвращением, которое я могла к нему испытывать. Мне казалось, что на самом деле всё было намного хуже. Лучше б я испытывала к нему полноценную ненависть, а не это получувство, заставлявшее меня отгонять прочь любые сомнения относительно своих чувств к Олегу. Я не хотела вновь в него влюбляться. И не хотела просто так, легко и быстро, ему прощать.

А ещё мне в самом деле было очень плохо, и я подозревала, что такими темпами очень скоро загремлю в больницу. А оттуда я уже живой не выйду; почему-то от одной мысли о том, что могу оказаться на больничной койке, я едва не теряла сознание.

— Поехали отсюда, — попросила я.

— Посмотри на меня, пожалуйста, — вкрадчивый, мягкий голос Олега заставил меня вздрогнуть. — Почему тебе так плохо? Ты и так чувствовала себя не лучше всех на свете, когда переезжала ко мне в дом, а теперь всё больше походишь на призрака себя-прежней.

Я промолчала. Знала, что если начну говорить правду, то буду плакать, а плакать мне не хотелось. Это казалось непозволительной слабостью, и я не хотела открывать Олегу то, о чем он не имел никакого права даже догадываться. Пусть сам думает, что именно толкало меня в такое состояние.

— Если я тебе так противен, — в голосе Олега зазвенели гневные нотки, — то зачем ты вообще на всё это согласилась? Или ты настолько сумасшедшая, что ради счастья собственной матери готова вырыть могилу, лечь в неё и ещё и сама себя закопать, загрести землей сверху?

Я вздрогнула.

— Послушай, — не унимался Лавров. — Твоя мать не станет счастливее от того, что ты обречешь себя на вечные страдания. Если ты хочешь вернуться домой и я тебе настолько противен, то хорошо, давай мы соберем вещи, и ты переедешь обратно. Или можешь ничего не говорить матери, поселиться отдельно. Я сниму… Куплю тебе квартиру.

— Спасибо, не нужно.

— Стася, — в его голосе зазвенели приказные нотки. — Отомри наконец-то. Ты же испытываешь каике-то эмоции! Ты не можешь быть такой равнодушной. Тебе самой претит то, как ты себя ведешь. Почему ты решила, что должна пожертвовать собой ради чужого счастья?

Я медленно повернулась к нему.

— Я собой не жертвую.

— Да неужели?

Признавать, что он прав, не хотелось. Мне вообще меньше всего на свете хотелось воспринимать мнение Олега всерьез. Я, в конце концов, пыталась его возненавидеть.

— Тебя же трясет каждый раз, когда ты оказываешься рядом со мной, — промолвил он, явно с трудом сдерживая гнев. — Я не слепой, я это вижу. Ты не то что не выносишь этого ребенка, ты сама себя в могилу загонишь. Неужели так противно?

Если честно, то мне очень хотелось кивнуть. Сказать, что я в самом деле ненавижу его до такой степени, что даже в одной машине находиться не могу, не говоря уже о том, чтобы спать, зная, что его спальня всего в одной комнате от меня. Но это была бы ложь.

Я всё ещё злилась на Олега. Сильно злилась. Нам надо было поговорить искренне, и я считала, что сейчас — точно не самый подходящий момент, но знала, что дальше меня либо завезут в ненавистный старый дом, в котором всё дышало воспоминаниями об отце и Викки, либо отпустят, чтобы я вернулась под крыло к маме и разбила её сердце, либо уложат в больницу, где я успешно похороню себя раньше, чем в самом деле следует это делать.

— Нет, — прошептала я, буквально выталкивая из себя эту горькую, пугающую меня саму правду. — Мне не противно. Но я всё ещё тебе не доверяю. У меня нет ни единого доказательства того, что ты говоришь правду. А быть с мужчиной, который всё ещё мечтает о своей бывшей — последнее, чего бы я хотела. К тому же, — я закусила губу и заставила себя смотреть не на залитый солнцем куст возле больницы, а на Олега, — я не могу так просто простить тебе то, что ты даже на связь не вышел. Я никогда не пожелаю быть просто инкубатором. И никогда не смогу избавиться от ощущения, что именно для того ты меня и используешь.

Олег прикрыл глаза, как будто пытаясь переварить всё то, что я только что ему сказала, а потом тихо, внятно произнес:

— Я никогда не мечтал о Викки — никогда с того самого момента, когда мы расстались, — он явно пытался быть максимально убедительным. — Она умерла для меня как женщина, когда я узнал правду о нашем несуществующем ребенке.

Я вздрогнула. Вспоминать о той истории было больно не только ему, но и мне, хотя я в ней прямо не участвовала, да и тогда была ещё ребенком, уж точно не способным как-либо повлиять на ход событий.

— Почему я должна тебе верить? — спросила я. — Почему должна быть уверена в том, что ты, скажем, не решился на одну ночь ради мести?

— Потому что как иначе мы сможем всё-таки быть счастливыми?

— А если вообще не сможем?

— Тогда ты себя загробишь, — серьезно промолвил Олег. — Наталья Альбертовна уже сейчас говорит, что было бы неплохо положить тебя в больницу и понаблюдать за твоим состоянием. Физическим, да и моральным в том числе.

Я вновь решительно отвернулась.

— Об этом не идет и речи.

— В любом случае, — Олег вздохнул, — она говорила о том, что если я ничего не сделаю с твоим настроением, ухудшения состояния не избежать. Ты нормально не ешь, не спишь, судя по тому, что среди ночи бродила по дому…

Я искренне надеялась, что он не знал об этой маленькой вольности, которую я позволила себе исключительно потому, что больше не могла выдержать, не в силах была лежать в постели и смотреть в потолок. Ночью мне показалось, что Олег даже не проснулся, не услышал, как легонько хлопнула дверь моей спальни, а он, оказывается, всё видел.

— Я не хочу туда возвращаться, — наконец-то прошептала я. — Я не хочу ехать домой. Но в больницу я тем более не хочу.

— Может быть, — как-то совсем растерянно предложил Лавров, — поедем в какой-то парк? В кафе? Прогуляешься, тебе станет лучше? Раз уж ты не хочешь сидеть в четырех стенах.

Я подняла на него совершенно растерянный и измученный взгляд.

— Ты не понимаешь, — наконец-то выдавила из себя я мало-мальски приличное объяснение.

— Я не сейчас туда не хочу. Там всё дышит ею! Она повыбрасывала почти все вещи, которые принадлежали моей матери, перестроила всё под себя, сделала так, как она хотела. А ты там даже ничего не поменял! Не притронулся к тем жутким картинам, которые она в дом приволочила, пытаясь притвориться умной и разбирающейся в современном искусстве. Я не могу жить в этом храме любви и поклонения драгоценной Викки, неужели это так трудно осознать?!

Олег застыл.

— Где? — спросил он, как-то недоверчиво глядя на меня.

— В доме, который она перестроила под себя, — твердо произнесла я. — В доме, который она испортила, переделала под свой дурной вкус. Ты пытаешься запереть меня там, как в темнице, как будто не понимаешь, что мне в самом деле может быть больно!

Лавров рассмеялся. Тихо так, с облегчением, как будто мои слова были для него огромной неожиданностью и в тот же момент успокоили, подарили шанс наконец-то вдохнуть воздух полной грудью.

— Ты считаешь, что я ничего не менял только потому, что мне дорого то, что создала Викки?

— спросил он, всё ещё посмеиваясь.

Я кивнула, не способная даже обижаться на него в эту секунду. Больше всего на свете мне, если честно, хотелось просто выяснить для себя ответ на этот недовопрос, чтобы понимать, действительно ли я должна опасаться соперницы, которой вроде бы и не было.

Да я и не сражалась, собственно говоря, за сердце Олега, сказала себе, что мне это не нужно. Поклялась, что больше никогда не прощу и не полюблю его вновь.

А теперь понимала, что если однажды не позволю себе сделать хоть крохотный шаг ему навстречу, то так и останусь пленницей прошлого. Буду смотреть на него ребенка, как на напоминание о чем-то отвратительном, а не своего горячо любимого малыша.

Рано или поздно это закончится либо депрессией, либо окончательным расставанием.

И то, и другое наверняка расстроит маму, раз уж это единственное, о чем я действительно способна думать здраво. Конечно, ни одному человеку ещё не мешала здравая доля эгоизма, но мне почему-то показалось, что я свою где-то потеряла.

— Послушай, — Олег наконец-то поймал меня за руку, и я, набравшись смелости, посмотрела ему в глаза. — Я понятия не имею, как выглядел этот дом до того, как в нём поселилась Викки. Я просто не чувствую разницу. Я переехал туда только из прагматичных соображений: там удобнее, а моя квартира мне уже порядком надоела. Заниматься перестройкой не было времени.

— А не звонил мне?..

— Потому что я дурак! — запальчиво воскликнул мужчина. — потому что струсил. За это ты можешь меня ненавидеть, проклинать, желать мне смерти. Но только, пожалуйста, не за то, чего я не совершал.

Я хотела было высвободить руку из его крепкой хватки, но в последнее мгновение передумала. Олег, как мне показалось, сейчас говорил правду. Возможно, в каких-то моментах она была немножечко приукрашена, но в целом — он не лгал.

Не лгал, когда говорил, что выбросил из своего сердца Викки. Не лгал, вероятнее всего, когда говорил, что с той самой поры, как она растоптала его чувства и убежала к моему отцу, испытывает к ней только отвращение.

— Хочешь, — прошептал Олег, привлекая меня к себе, — переделаем там всё так, как ты захочешь? Или продадим, в конце концов, если тебе неприятен этот дом…

— Нет, — мотнула головой я. — Не продадим.

— Пообщаешься с дизайнерами, — ухватился за эту идею Олег, — подумаешь, что хочешь изменить в интерьере. Сделаем косметический ремонт — на это время можно будет переехать ко мне в квартиру, чтобы не дышать краской.

Я поначалу хотела отказаться, сказать, что мне это не интересно, но почувствовала, что это будет слишком жирная точка в наших и без того не клеившихся отношениях. Оказаться перед дурацким выбором: расслабиться и позволить себе довериться мужчине, который, возможно, ничего ко мне не чувствует и просто использует.

Или обречь себя на одиночество. Возможно, я защищу своё сердце. Возможно, мое сердце защитит себя само.

Я вспомнила о больнице и подумала, что без Олега мне светит не эта шикарная клиника с улыбающимися врачами, а та, где от отвратительного запаха хлорки будет выворачивать наизнанку. Я не боялась бедности, но представила себе, что будет, если уйду и в тот же момент продолжу изводить себя. Сомневаться, правильно ли я поступила, вычеркнув его из собственной жизни. Искать ещё какие-то доказательства. Рано или поздно кто-то из нас, или я, или мама, окажемся там, в стенах уже знакомой больницы. Возможно, в этот раз история не закончится хорошо. Мама ведь извела себя недоверием к отцу, боялась сказать ему прямо в лицо, что сомневается в его честности, и в тот же момент не могла простить.

— Ты можешь мне поклясться, что у тебя с нею ничего не было? — севшим от волнения голосом спросила я. — С Викки?

— Могу, — подтвердил Олег. Его голос звучал вполне убедительно, и мне так хотелось…

Так хотелось считать, что он не настолько лживая сволочь.

— Тогда, — я закусила губу, — давай попробуем? Отремонтируем дом, и правда. Уберем оттуда все воспоминания о прошлом, — я позволила обнять себя чуть крепче, перегнулась через разделявший нас рычаг коробки переключения передач и прижалась к Олегу, уткнувшись лбом ему в плечо. — Возможно, я смогу всё это отпустить и. Может быть, поедем куда-нибудь, погуляем? Поедим? — я вдруг ощутила, что впервые за последние дни всерьез голодна. — Я б не отказалась от чего-нибудь вкусненького. И необычного. И острого. И сладкого, — я мечтательно закрыла глаза, представив себе почему-то мороженое. А ещё острое-острое мясо.

И подумала, что имею право на беременные причуды.

— Поедем, — прошептал Олег мне на ухо. — Обязательно поедем.

И мне показалось, он искренне был благодарен мне за то, что я уже хотя бы позволила всему этому случиться.