Глава 23. Это была она?

— Месть? — Дима вскидывает бровь.

Пусть он и играет сейчас снисходительную насмешку, но в глазах — злость и раздражение.

Делает ко мне шаг и хмыкает:

— Я тебе, что, баба мстить? Ты, блять, нормальная, Лен? Что ты несешь? И давай начистоту. Я перед тобой обязательств не быть с другими женщинами теперь не несу. Уже больше года, если что.

— Она же моя подруга.

— И что?

Его простой вопрос меня вводит в ступор.

Он прав.

Моя истерика не имеет под собой никаких оснований, а ревность — большая глупость, которую никто не поймет.

Если кому и предъявлять претензии, то Миле, но она получила свое в супермаркете и больше я не могу называть ее подругой.

Сердце сдавливает обида стальным раскаленным обручем.

Предала, и мне сейчас, наверное, куда больнее, чем после той ночи с пьяным и агрессивным Димой, ведь тогда у меня была ее поддержка, а сейчас я — одна.

И мне больше не с кем поделиться своей болью и разочарованием.

— Ну что же, — приглаживаю волосы дрожащей рукой и делаю медленный выдох, — тебя можно поздравить с тем, что ты станешь отцом.

— Бабы, — лицо Димы перекашивается в кривой ухмылке, и он шагает прочь, — мда…

— Я хотя бы не сплю с твоими друзьями!

— А мои друзья женаты, — повышает голос и оборачивается, — что ты заладила? — останавливается. — Ты, я так понимаю, жаждешь подробностей, да? В какой позе, сколько раз и с какими словами?

— Да какие от тебя подробности, — смеюсь, — ты будучи моим мужем после проститутки не делился подробностями. Просто поставил перед фактом.

Дмитрий проводит по лицу ладонью, которую задерживает на подбородке, устало глядя на меня:

— Ты бы еще потребовала ту шлюху к тебе притащить, чтобы и ей устроить допрос с пристрастием.

Я молчу.

А я бы была не против того, чтобы тогда побеседовать с той жрицой любви. Не для смакования грязных подробностей, а для того, чтобы понять Диму.

— Серьезно? — Дмитрий смеется, а затем рявкает. — Это была шутка, Лена! Господи!

А меня уже остановить.

Я опять возвращаюсь к той ночи, будто она была вчера.

Она так и не отпустила меня, пусть прошло больше года. Я ее не прожила, не осознала и не поняла.

Безумная ночь с агрессивным Димой и Мила, которая давно положила на него свой беспринципный и бесстыжий глаз.

Ночь и Мила.

— Мы разошлись, Лен, — говорит Дмитрий. — По твоей инициативе. Я ждал, когда ты остынешь, когда ты будешь готова поговорить и выслушать меня, но ты ведь все твердо решила…

— Да, — я почти не слушаю Дмитрия, нырнув в свои мысли.

— И знаешь, я с тобой сейчас согласен, — продолжает Дмитрий. — Нам нет смысла сходиться обратно.

Пауза, которая растягивается в вечности тонкой и звенящей струной.

Это, конечно, полный абсурд, но… могла ли бы быть той проституткой Мила?

Меня начинает подташнивать.

— Ты теперь для меня только мать моих детей, — тихий, но раздраженный голос Дмитрий выдергивает меня из скользких и холодных размышлений о том, как далеко могла зайти Мила. Дима вновь становится перед моими глазами четким.

Тошнота усиливается, а затем желудок схватывает. Тело отвечает на мои домыслы болью и липкой дрожью.

Меня столько лет водили за нос, а затем сообразили причину для развода и мастерски укрепили во мне решение больше не подпускать к себе Дмитрия?

— Только мать моих детей, — повторяет Дмитрий. — Я больше не вижу в тебе женщину.

Я поднимаю взгляд.

Жестоко.

Прижимаю к бедрам влажные от пота ладони. Я бы предпочла, чтобы я из раза в раз отвергала Дмитрия словами, что мы не будем вместе и что мне противно даже от его рукопожатий.

Я добилась своего. Мое “противно” отвернуло его от меня, и теперь я только мать его детей.

Бесполое существо, с которым он вынужден взаимодействовать, потому что у нас с ним — общие дети.

А теперь будет общий ребенок с Милой.

Мозг будто кисель.

Касаются холодными пальцами горячего лба и тихо говорю:

— Я должна все же кое-что уточнить, Дима.

— После я смогу пойти и побыть с сыном, а? Лен, у нас тут кое-что поважнее, чем твои истерики.

Прижимаю палец к переносице, а потом поднимаю взгляд:

— Тогда… Той ночью… Это была она? Да?