Глава 29. Я беспокоюсь о тебе

От противного и двусмысленного намека Милы у меня мозги вскипают такой яростью, что понимаю теперь Сашу, который схватился за камень.

Я сама сейчас готова камнем расколоть черепушку Милы, которая с ухмылкой достает смартфон и наводит камеру на меня.

— Не подходи ко мне, — говорит она. — Лена, я предупреждаю, все снимаю на камеру.

У нее даже вздрагивает голос.

Отступает.

Я замираю у тротуара и вскидываю бровь:

— Да ты охренела, Мила…

— Я тебя боюсь, Лена. Ты не в себе.

— Прекрати эти игры! — делаю шаг, и Миа всхлипывает.

— Я буду кричать, Лена. Отойди от меня.

Насколько я ее любила в нашей дружбе, настолько я ее сейчас ненавижу. Мерзкая тварь.

Двуличная гадина, которая годами пыталась подползти к моему мужу и улыбалась мне, а сама презирала меня.

Я к ней со всей своей простой душой, а она глумится.

Вот это больнее всего.

Ее глумление над тем, что я была слишком доверчивой, слишком мягкой и слишком наивной.

Проблема даже не в Диме, а в той гнили, что полезла из всех щелей Милы.

Останавливаюсь.

Если бы она действительно его любила, то я бы приняла это. В конце концов, их связь действительно случилась вне нашего брака, и у меня нет никаких оснований беситься.

Меня вводит в ярость то, что Мила надо мной смеется.

Ни одной женщине не понравится оказаться дурой в дружбе, которая была для нее подарком судьбы.

— Лена… — Мила отступает еще на шаг, и у неправдоподобно трясутся руки, — не усугубляй свое положение… Подумай о детях, Лена.

У меня брови ползут на лоб.

Я не поняла.

Это еще что за намек?

Она сейчас завуалированно говорит мне, что видео с моей атакой в супермаркете, можно будет использовать против в меня в случае споров с Димой о совместной опеке?

Или это уже паранойя?

— Ты зачем полезла к моей дочери, а? — все же решительно шагаю к Миле. — Ты не думаешь, что о таком с нашими детьми должен говорить их отец? И… — развожу руки в стороны перед камерой, — это что же выходит, Мила, ты преследуешь мою дочь?

Как тебе такое? Я тоже могу витиевато угрожать, мерзавка.

— Преследую? — охает Мила. — Что ты такое говоришь? Твоя дочь звонила мне, попросила о встрече и… сказала, что… — Мила делает многозначительную паузу и продолжает в отлично сыгранном отчаянии, — что она тебя боится!

— Что ты, сука такая, несешь?!

— Она просила с тобой поговорить, — голос Милы становится лживо обеспокоенным, — чтобы я тебе чем-то помогла… Лен, ты, правда, очень изменилась… Неужели ты пить начала?

Это какой-то абсурд.

И самое страшное то, что Мила говорить глупости так серьезно, что будь я другим человеком, то я бы ей поверила.

Ее тону, ее слезам в уголках глаз и ее печально-встревоженному лицу.

— Лен, — голос Милы становится тише, — я тоже поняла, что тебе нужна помощь, когда ты… я тебя не виню… у тебя сложный период в жизни, но…

Во мне вспыхивает иррациональное желание криками оправдаться, что она врет и что она охамевшая тварь, которая наговаривает на приличную женщину несусветные глупости.

— Я к Диме пришла и этот вопрос обсудить, Лен, — сипит Мила. — Обсудить то, что мне сказала Вероничка.

— Прекрати ломать комедию, убери телефон и веди себя, как взрослая женщина, Мила, — смотрю на свою бывшую подругу исподлобья.

Глаз дергается.

Я на грани.

Я должна взять себя в руки и сыграть по правилам Милы, но кулаки так и чешутся.

Я знаю, что Вероника не говорила бреда о том, что я ее пугаю.

— Лен, может, тебе отдохнуть? — сладко вещает Лена. — Возьми отпуск, оставь заботу о Саше и Вероничке на меня и Диму, а сама перезагрузись…

Она прекрасно знает, что делает.

И знает, за какие ниточки дергать, чтобы меня вывести из себя.

Она хорошо изучила меня за все наши годы дружбы, и в курсе моей болезненной привязанности к детям и о страхе, что Дима мог вступить в борьбу за них при нашем разводе.

Я — не плохая мать, но у мужчин с деньгами и связями больше возможностей наказать бывшую жену детьми.

Да, я боялась, что у Димы переклинит на этой теме, потому что он дети для него — его продолжение, его кровь, его будущее.

И да, я об этом, конечно же, говорила Миле, а она меня успокаивала.

Она знает, что я боюсь потерять детей, и ласковыми словами сейчас режет по живому.

Оставить Сашу и Вероничку на нее и Диму?

Жирный намек, что оставит меня и без детей?

Тварь.

Гнида.

Она вскрикивает, когда я делаю шаг в ее сторону:

— Лена! Не надо!

Но я не нападаю на нее. Обхожу несколькими шагами, и через секунду жму на кнопку вызова домофонной панели у запертой кованой калитки, за которой виднеется аккуратная белая дорожка и пушистые кусты сирени.

— Ты пришла поговорить, — смотрю в черный кружочек камеры домофона, — вот и поговорим. Все втроем. Все же побуду третьей.

Мышцы шеи болят от напряжения.

— Лен, — раздается отстраненный голос Дмитрий в динамике домофона, — что опять? Мне было на сегодня достаточно…

— Я к тебе тут с Милой, — перебиваю его. — Нам надо всем все же поговорить. По душам.