Глава 31. И ты прости…

— Да ты мать года, — ехидно шепчет Мила и недобро щурится. — Оставила детей без присмотра…

— Что случилось, Вероника? — слышу голос Дмитрия, что доносится из полуоткрытого окна гостиной. — Вероника!

— Упал, — реве и всхлипы. — Упал, папа, он упал… Лежит… Там кровь, папа, у него кровь, папа, на голове…

Тошнота поднимается, руки слабеют.

Для меня перестает существовать Мила с ее издевками, ухмылками и самодовольством.

Кидаюсь прочь из гостиной.

В голове пусто.

Сердце подскакивает к глотке, в висках нарастает гул.

— Мама, — слышу плач Вероники будто сквозь подушку, — мама… я не виновата… Он пошел на качели, а я за ним с учебниками… Чтобы он сделал домашку… Мам…

Я будто в кошмаре.

Я чувствую, как она хватает меня за руку.

Я ее тащу за собой, следую в размытых пятнах за тенью Димы.

— Мам…

— Тише, — шепчу я, а сама сейчас либо выблюю сердце, либо потеряю сознание, — тише… Я рядом…

Я должна была остаться дома.

О чем я думала.

Господи, умоляю… Лишь бы живой. Лишь бы живой.

Я теряюсь среди быстрых секунд и выныриваю в реальность уже на крыльце заднего двора.

На траве лежит Саша, а над ним склонился Дима с телефоном у уха:

— Упал с лестницы, — говорит четко и без дрожи в голосе, — в сознании…

— Папа… — сипит бледный Саша, у которого я замечаю кровь в волосах.

— И кровь в височной области, — продолжает Дима. — Нет, я его не трогал, не переносил…

А потом откладывает телефон и наклоняется к Саше. Белый, как лист бумаги:

— Саша, постарайся не двигаться.

— Меня тошнит…

Меня трясет.

На ступенях крыльца валяются тетрадки, учебники и ручки с карандашами, что высыпались из розового пенала Веронички.

Выдыхаю, и меня ведет в сторону под волной слабости:

— Саша, — отпускаю руку Вероник, заметив краем глаза кровь на ребре второй ступеньки, и торопливо спускаюсь, — Саша, милый…

— Его нельзя сейчас трогать, — Дима поднимает на меня взгляд. — Нельзя.

Я цепенею под его мрачным и холодным взором, а голос — стужа февральской ночью посреди голого поля.

— Мама…

— Я рядом, милый, — мой шепот с трудом прорывается через ком слез в глотке. — Все хорошо, зайчик. Только не шевелись. Просто лежи…

— И я рядом, — всзлипывает позади меня Вероничка, а после прижимается ко мне и крепко обнимает в поисках защиты от жуткой реальности, в которой ее бледный младший брат лежит на траве с кровью в волосах.

Все будет хорошо.

— Вероника, — Дима переводит напряженный взгляд на нашу дочь, — которая утыкается влажным от слез лицом в плечо. — Ты сейчас должна сказать правду. ругаться не буду…

— Я ничего не делала, — воет она. — Честно.

— Ты Сашу, когда он упал, трогала? Пыталась его поднять, перетащить, трясла? — Дима говорит спокойно, но его выдают глаза.

Ему тоже страшно.

— Нет, — Вероника жмется ко мне сильнее, — я к вам сразу побежала. Нас в школе учили, что надо сначала звать взрослых…

Опять срывается в рев. Плечи вздрагивают.

— Лежи, — Дима прикладывает руку к груди Саши, у которого на траве дергается правая рука. — Лежи, боец, лежи.

— Голова болит…

— Знаю, но не шевелись, Саша, — Шепчет Дима, мрачно глядя на волосы, что слиплись в крови. — Это очень важно.

Я не могу потерять сына.

Нет. Этого не случится. Моя судьба не может быть настолько жестокой.

Я тогда не вижу смысла жить.

Закрываю глаза. Пусть с моим сыном будет все хорошо, и тогда я даже согласна исчезнуть из его жизни, если такова цена его жизни.

Все равно я — плохая мать.

Эгоистичная мать, которая оставила детей одних в душевном раздрае, ведь разговор с их отцом мне был важнее, чем их безопасность.

— Пап…

Дима так и держит ладонь на груди Саши, будто боится, что его сердце в любой момент остановится.

— Что, мой хороший?

— А Максиму… — Саша еле говорит. Глаза закрыты, а слюна продолжает вытекать из его рта, — Максиму было также больно?

Я не сразу понимаю о каком Максиме речь.

Об однокласснике, который дразнил Сашу, что его мать — разведенка-шлюха.

— Думаю, да, — честно отвечает Дима.

Саша молчит. Лишь ресницы едва заметно вздрагивают.

— Саш, ты еще со мной? — обеспокоенно уточняет Дима и напряженно хмурится. — Саша…

У меня сердце ледяным камнем лети в пятки.

— Саша? — шепчу. — Не молчи…

— Я так больше… не буду… с камнем драться… — выдыхает через приоткрытый рот. — Теперь я понял, почему нельзя…

Дима закрывает глаза и через силу улыбается:

— Все верно, — голос наигранно непринужденный, — какой ты у меня упрямец… воспитываешь сам себя…

По его лицо пробегает темная тень, а потом он вновь бледнеет. На виске бьется венка.

— А еще… — тяжело сглатывает Саша, — я Вероничку дурой назвал… И толкнул ее… А потом назвал козлихой тупой… — его исповедь обрывается на пару мгновений, — и еще как-то… не помню…

— Я тебя прощаю, — поскуливает, размазывая по моему платью слезы и слюну Вероничка. — Прощаю. Я и не обиделась…

— Мам…

— Да, милый?

— И ты папу прости…

Сирены. У меня в глазах вновь все размывается, и я приобнимаю Вероничку в попытке удержать себя в реальности.

— Не бойся, — едва слышно отзывается Дима над Сашей, — я рядом с тобой. Никуда не денусь, сынок. Рядом.