Глава 32. Ты останешься

Сашу выносят на носилках из дома. Я за Димой, как тень, но он у открытой калитки разворачивается ко мне и тихо говорит:

— Останешься дома с Вероникой.

Под его шепотом слышу ярость, а в глазах — холод.

— Саша? — через дорогу к карете скорой помощи бежит Мила. — Господи! Что с ним?!

Она тормозит в нескольких шагах от скорой, и в ужасе прижимает дрожащую ладонь ко рту.

Пускает даже слезу, повторяя:

— Господи… Зайчик…

И я сейчас совершенно не понимаю, играет ли она испуг или нет, настолько ее эмоции чистые и убедительные.

— Я поеду с вами, — решительно шепчу я и пытаюсь убрать Диму со своего пути, — это не обсуждается!

— Веронику оставьте со мной, — бежит к нам Мила, — а сами езжайте, езжайте!

Хороший ход.

Она знает, что я не оставлю с ней Веронику, которая тут же прячется за входной дверью от взгляда Милы, но для всех остальных она будет — заботливой женщиной, которая очень переживает за нашего Сашу.

— Я не оставлю с ней Веронику, — цежу я сквозь зубы, твердо глядя в глаза Дмитрия, в которых пробегает темная тень.

— Тогда с ней останешься ты, — он наклоняется ко мне с тихим рыком, — останешься, Лена, и я бы тебе советовал сейчас хорошенько подумать прежде чем со мной спорить.

— Ты винишь меня?

У него дергается верхняя губа.

Выходит из калитки и шагает к машине скорой помощи, в которую затем ныряет следом за носилками с Сашей.

— Дима, держи меня в курсе, — Мила делает несмелый шаг вперед, — я же тут поседею.

Я не слышу ответа Димы на ее вопрос, но, возможно, он кивнул. Не знаю. Это и неважно.

Из нутра машины выскакивает молодой медбрат, захлопывает дверцы и обращается ко мне, шагая к кабине, в которой его ждет водитель:

— Сына передал, чтобы вы, мама, не плакали.

Закусываю губы.

Да я сейчас не то, что заплачу, а разревусь.

— Какой кошмар, — качает головой Мила, обняв себя за плечи. — Дети… За ними нужен глаз да глаз, — переводит на меня взгляд, — без присмотра вообще нельзя оставлять.

Именно сейчас ко мне пришло четкое осознание, что моя подруга — чудовище. Я это осознала и приняла.

Бывают вот такие люди.

Бессовестные мрази, у которых сердце стучит чаще, когда удалось сделать пакость, сказать гадость и ударить побольнее.

Сейчас у меня нет желания кидаться на Милу с кулаками и банкой огурцов. И злость куда-то ушла.

Осталась горечь, которую перебивает беспокойство о сыне и нехорошее предчувствие, что Дима очень зол.

До этого момента мог мириться со многими моими заскоками, но сейчас все изменилось.

Он теперь может серьезно задуматься над тем, чтобы оспорить условия совместной опеки и выделить мне лишь пару дней в неделю с детьми. И то под присмотром.

Я бы так поступила.

Если бы Дима устроил с кем-то драку под камерами наблюдения, а после он побежал на разборки со мной и наш сын упал в его доме, то я бы не спустила все это без последствий.

Но ведь Дима не я, да?

Он же не устроит против меня войну, чтобы наказать?

У меня проскользнула в голове мысль сорваться сейчас с места, схватить Вероничку и вместе с ней поехать за скорой помощью в больницу, но этого не стоит делать.

Дима предупредил меня, чтобы я не дергалась лишний раз.

Он в ярости, а с мужиками в гневе не надо самовольничать и доказывать им, что их слова и требования ничего не значат.

Я послушаю женскую чуйку и пойду по пути мягкой силы, чтобы защитить свое материнство и своих детей.

Провожаю взглядом скорую помощь. Ежусь от воя сирен, и яркие синие огоньки мигалки останутся в моей памяти до самой смерти вместе с этим чувством страха за жизнь моего мальчика.

Все будет хорошо.

Скорая исчезает за поворотом, но ветер все еще доносит вой сирен.

— Какой ужас… — тянет Мила, и я перевожу на нее немигающий взгляд. — Бедный Саша… Как ты могла оставить детей одних, Лена?

И опять в ее словах я не слышу наигранности.

— На Диму было страшно смотреть, — продолжает она, — он, наверное, поседел…

Я молча отступаю к калитке, не спуская взгляда с Милы.

— Не зря он задавался вопросом, что ему бы было лучше, если бы дети жили только с ним, — она с горячим осуждением цокает. — И ведь правда.

В моей душе вспыхивает огонь черной ярости на Диму, который посмел говорить подобные вещи Миле, но я выдыхаю через и сглатываю.

Передо мной лживая змея.

И нельзя верить ни единому ее слову.

Ни единому.

Хватит. Я больше не куплюсь на ее манипуляции, которые она умело сплетает в легкое кружево, которым она душит жертву.

Я медленно закрываю калитку, продолжая смотреть на Милу. Петли поскрипывают.

— Может, он наконец увидит, что ты как мать никакая, — Мила улыбается, — что они для тебя лишь средство для манипуляций?

Закрываю калитку. Язычок замка щелкает, и я медленно выдыхаю, напряженно приподняв подбородок.

Над головой пролетает сорока.

— Мам, — слышу голос Веронички, — мы поедем за папой и Сашей.

— Нет, — закрываю глаза, — папа сказал, чтобы мы остались дома, а Саша просил нас не плакать и не переживать.

Оглядываюсь. Вероника стоит на крыльце, спрятав руки за спину:

— Вы с папой… будете сильно, да, ругаться из-за Саши?