Глава 34. Ты теперь с тетей Милой

— Папа, ты злишься?

А я не знаю, что ответить.

Я сегодня испытал то, чего не должен испытывать ни один отец.

Холодный ужас.

Я видел бледного сына на траве с кровью в волосах, и это отпечаталось в моем мозгу ярким жутким стоп-кадром.

Если бы я его потерял?

— Папа…

— Да, — я возвращаюсь к Веронике, которая виновато натягивает одеяло до подбородка. — Что, милая?

— Ты злишься на меня?

— Нет, — вздыхаю. — Это не твоя вина.

Мои острые и черные мысли касаются Лены, и у меня дергается верхняя губа, а Вероника, будто угадав мою разгневанную и испуганную душу, шепчет:

— На маму злишься?

Она должна была остаться с детьми. Зная, что Саша вспыльчивый и эмоциональный, она скинула его на Веронику после сложного для него дня.

Да, злюсь.

Да, обвиняю, и никак не могу направить свои мысли в сторону здравого смысла и холодного разума, с которым бы мог согласиться, что дети калечат себя и в присутствии родителей.

— Мама тоже очень испугалась, — сипит Вероника. — Папа… — хмурится, — она тоже переживала.

— Я знаю, Вероничка, — отвечаю я, но в моем голосе вибрирует тихий гнев. — Конечно, она волновалась.

Может, я немного протрезвею от страха за сына, злости на Лену и желания найти виноватого в тренажерном зале? Выдавлю из себя ярость болью в мышцах, потом и слабостью?

Мне надо сейчас сдержать себя и спокойно уйти, чтобы меня окончательно не переклинило.

В машине скорой помощи у меня в голове пульсировала лишь одно: я заберу детей и нахуй эту совместную опеку, в которой Лена слишком вольготно себя чувствует и много выеживается.

Я пытался с ней мягко и с пониманием, но она приняла мое отношение за слабость, за которую она может меня подпинывать, покусывать и вести со мной снисходительно-раздраженно.

Я рядом с ней себя идиотом чувствую.

Осточертело.

И вот, задаюсь я сейчас вопросом: как я мог на ней жениться, если сейчас из меня прет в ее сторону столько агрессии?

По любви же женился.

Сердце замирало от ее улыбки.

Терял связь с реальностью от ее шепота, а от поцелуев не помнил самого себя.

Дышать не мог, когда она пальцами пробегала по шее и невесомо касалась губами моей щеки у уха.

Это было будто не со мной.

И ведь я хотел вернуться к ней. Ночами не спал, просил о разговоре и втором шансе, но я получил отказ.

И какой отказ.

Я себя почувствовал себя грязью под ее ногами, а от ее легкой надменной улыбки после моих откровений меня передернуло.

Она получала удовольствие от моих попыток вернуться в семью.

Я хотел от нее честного и серьезного разговора, а она в нем видела возможность унизить меня за мои ошибки.

Я согласен. Та ночь была грязной, но Лена мою искренность и желание все исправить перевернула в мои унижения.

Она перестала быть моей женой, близким любимым человеком. Она приняла роль моего палача.

Именно после того разговора по моему сердцу прошли трещины холода к Лене.

— Папа…

— Я отвлекся, милая, — приглаживаю волосы Веронички.

— О чем ты думал? О Саше? — из-под одеяла выныривает ее правая рука и настороженно чешет щеку. Замечаю в ее глазах искорку страха. — Ты такой сейчас страшный сидел. И зубами скрипел.

— Просто думал, — пытаюсь уйти от прямого и честного ответа, потому что Вероника не поймет меня. — Не знаю о чем.

Я и не знал, что Лена может быть такой.

Я принимаю ее право не прощать ту ночь, но я не ожидал того, что она искупает меня в своей брезгливости и высокомерии, которое отравило меня ответным раздражением.

— Папа…

— Прости, — слабо улыбаюсь и прохожу ладонью по волосам в попытке прогнать Лену из мыслей. — День сегодня такой, да?

Поправляю одеяло на груди Вероники:

— Закрывай глазки…

Но Вероника не торопится смыкать веки. Смотрит на меня и не моргает. Чую, что дело уже не в Саше и не в чувстве детской вины.

— Пап…

Если она опять сейчас скажет, что очень скучает по тому, как было в прошлом до развода, то я могу сорваться.

Так уже не будет.

— Что, Вероничка? — спрашиваю тихо и ласково, но мое напряжение все же сдают натянутые интонации. — Что ты хочешь?

Я не смогу сейчас ей вновь объяснять, что мама и папа, пусть и не вместе, но сильно любят своих деток.

— Пап, ты…

Замолкает и кусает губы, не решаясь продолжить.

Перевожу взгляд на полку с учебниками и жду. Могу, конечно, встать и сказать, что разговоры на сегодня закончены, но моя сегодняшняя капитуляция перед детским упрямством ничего не решит.

Надо уже как-то окончательно и бесповоротно донести, что мама и папа не будут вместе. С этим пора смириться.

Папа же смирился.

Папе не дали второго шанса, и папа решил жить дальше. Может, опять накосячил, но потерять надежду… это было больно.

Я бы сказал, что в тот день серьезного разговора о своем мужском отчаянии, Лена меня уничтожила. Раздавила, как червя.

И самое забавное, она ведь не сказала ни одного оскорбления, но ее взгляд и улыбка… До смерти будет меня преследовать.

— Пап, — Вероника садится, и одеяло сползает ей на колени.

В теплом тусклом свете ночника на ее лице пролегла тень тревоги и печали.

— Пап…

Я перевожу взгляд с полки учебников на ее мрачное лицо:

— Я слушаю, Милая. Говори.

— Пап, — она шмыгает, на секунду поджимает губы и тихо спрашивает, — ты теперь с тетей Милой?