Глава 37. Через окно?

Понимаю, что не хочу вступать в диалог с Димой.

Нет никаких сил.

В конце концов, его Мила ждет.

Бесшумно разворачиваюсь и на носочках торопливо семеню к лестнице. Надеюсь, сам поймет, что ему пора оставить мой дом, а мне надо выпить ромашкового чая.

В тишине и одиночестве.

Дима следует за мной мрачной тенью.

На лестнице я все же не выдерживаю и шепчу:

— Тебе пора.

Вдруг не понял, что ему я сейчас не рада, и если говорить о том, какая я отвратительная мать, то уже завтра, а не на ночь глядя.

Мне надо перед ним отдохнуть как следует, чтобы выстоять перед гневом Димы, который позади меня тяжело вздыхает, но ничего не говорит.

Может, тоже устал.

Спускаемся в молчании. Я сворачиваю в сторону гостиной, а он шагает к входной двери.

Горько, и в груди давит.

Чужие люди, и продолжаем отдаляться.

Блин, я же убедила Сашу, что с утра папа приготовит завтрак. Надо бы сказать Диме о моем обещании сыну, но я этого не делаю.

Не хочу и не могу.

Выходит, что я обманула Сашу, дав пустое обещание, что папа приготовит ему завтрак. Ну, вот такая жизнь несправедливая, а мама в ней уставшая врушка.

Сама приготовлю завтрак.

Может, Саша забудет о нашем ночном разговоре? Скажу, что приснилось.

Да, неправильно.

Да, даже подло.

Да, так не поступают хорошие матери, но я не могу сейчас заставить себя пойти за Димой, окликнуть его и сказать, что утром ему надо быть тут.

Его будет ждать сын.

Его будет ждать дочка.

Его буду ждать я. С извращенной, больной и непримиримой любовью, которая не умеет прощать, но никак не может смириться.

Я нездорова, потому что никак не могу отпустить Диму. Я лишь играю роль, в которой я к нему якобы остыла.

— Лен!

Я замираю посреди гостиной и сжимаю подол домашнего платья в пальцах. Сердце, кажется, остановилось на несколько секунд.

Почему он все еще здесь?

— Почему ты все еще здесь? — повторяю я свои мысли, оглядываясь на Дмитрия, который заходит в гостиную.

И у меня самой от моего тона мороз по коже.

Я в нем услышала не себя, а кого-то другого. Противного и высокомерного, как моя учительница математики в школе.

Вот она также разговаривала с учениками:

— Что на тебе надето?

— Что у тебя с волосами, дорогуша? Да, три волосины, но их надо собрать.

— Что опять? Что вы опять натворили?

И тонкие губы в малиновой помаде кривила.

Чувствую, что и мои губы тоже сейчас напряжены.

— Будь с Димой… как тебе объяснить, — вспоминаю воркующие слова Милы, — холодной, отстраненной, Ленусь. Да, ты его любишь, но этого нельзя показывать мужчинам. Особенно бывшим. Это же такое унижение. Ты же не хочешь быть жалкой. Ты же королева с чувством собственного достоинства.

У меня сейчас от перенапряжения лицо будто все скукожится.

— Вот и веди себя, как королева, Ленусь. Нахер бывших, — смеется в моей голове Мила и поднимает бокал белого вина с хитрым подмигиванием, — с мужиками нельзя быть слабыми нюнями.

И я очень старалась не быть слабой нюней, которая пускает сопли, слезы и слюни по бывшему, который живет через дорогу.

Видение милой Милы, которая учила меня женскому уму-разуму, сменяется другими картинками, на которых я пытаюсь играть из себя королевишну перед Димой.

А выходит недовольная с кривой рожей математичка, которую я тихо ненавидела, потому что все вокруг для нее были говном.

Она даже здоровалась сквозь зубы и со вскинутой бровью, которая, кажется, и у меня сейчас тоже приподнята.

— Где ключи? — спрашивает Дима через несколько секунд молчаливого недоумения.

— Не знаю. И зачем тебе ключи?

Мой ответ выходит резким и с тихой насмешкой.

Любопытно.

Пока у меня душа кровоточит, а сердце в груди то затихает, то учащает бег, снаружи я — кривлю губы и снисходительно вскидываю брови.

— Дверь изнутри заперта на ключ, — терпеливо поясняет Дима, прищурившись на меня. — Вот я и спрашиваю, где ключ, Лена?

Кажется, Диме не нравится высокомерная математичка. Совсем не нравится. Она его бесит.

— Я не запирала дверь на ключ, — отвечаю я, продолжая тянуть слова надменным тоном с гонором. — Чего ты от меня хочешь, Дима?

Тут я уже начинаю паниковать, потому что последние слова я выплюнула.

Дмитрий терпеливо выдыхает через нос.

Отворачивается от меня и медленно приглаживает волосы ладонь, сжав челюсти.

— Чего я от тебя хочу? — спрашивает он, глядя в сторону окна, и я слышу, как в его голосе вибрируют нотки гнева.

Переводит на меня взгляд. Он сейчас либо сожрет меня, либо придушит.

— Слушай, Дим, уже поздно. Тебе пора.

Я еще и тупая.

— Как? — интересуется Дима на грани взрыва. — Я повторяю. Я не нашел ключи, Лен.

Наверное, это Вероника постаралась. Она заперла дверь, но ведь не признается и не скажет, куда дела ключ.

Она умеет быть упрямой. Даже Саша не может ее в этом переплюнуть.

Замолчит, и ее не разговоришь ни уговорами, ни подкупами, ни угрозами.

Вот уж точно умеет молчать, как партизанка.

Губы подожмет, щеки надует и сердито с вызовом прищурится.

И я предположу, что она могла не просто стащить ключи, но и для уверенности, что дом надежно заперт на ночь, испортить замок. Например, засунула спичку в замочную скважину.

Делаю выдох, собирая все силы и волю в кулак, и предлагаю с тихим ехидством, которое я не планировала из себя выпускать:

— Через окно, Дима? Лезь через окно?