Глава 42. Ты просто дура

— Сколько драммы, — фыркает Алиса.

— И тебе не стыдно? — обескураженно спрашиваю я Алису, которая делает последний глоток и отставляет чашку на стол.

На несколько секунд она задумывается, а после тянется к чайнику и подливает себе свежего чая. Поднимает на меня взгляд и уточняет:

— Тебе налить?

Я в ответ недоуменно хлопаю глазами. Удивительная женщина, в которой нет ни капельки стыда или вины, но вместе с этим я не чувствую в ней угрозу. Для себя и своих детей.

— И тебе не стыдно? — повторяю я в надежде разбудить в ней хоть искорку сожаления или стыда.

Мне даже любопытно, способна ли эта девушка с ярко-рыжими волосами испытать стыд. Или это не про неё?

— А почему мне должно быть стыдно? — Алиса отставляет чайник, а затем зачем-то заглядывает под крышечку.

После она с тихим стуком закрывает чайник, и опять смотрит на меня. Зеленые глаза недоуменные, она действительно не понимает, почему ей должно быть стыдно.

— Кисунь, ты, конечно, можешь мне сейчас провести лекцию о том, что значит быть честной женщиной, — она подхватывает чашку с чаем и вновь откидывается назад, — но я не куплюсь на это. И нет, мне не стыдно, — пожимает плечами.

— Ты уничтожила мою семью, — охаю я.

Алиса вскидывает бровь, и мне под её прямым и немного насмешливым взглядом становится неуютно.

— Я уничтожила? — она смеётся. — Очень интересный вывод. Когда мужик бьет другого мужика палкой, кого обвиняют — палку или агрессивного мудака? Я в данной ситуации была палкой.

— Ого, — возмущенно смеюсь я. — Это к тебе никак не относится. Ты оставила на моем муже засосы, царапины, а после… — я замолкаю, потому что не могу повторить все те гнусности, которые мне были рассказаны. — Повторять не буду.

Алиса вновь пожимает плечами, делает глоток чая и улыбается.

— Мне тогда были очень нужны деньги, — расплывается в улыбке ещё шире, — у меня бабушка болела.

— Ты врешь, — медленно выдыхаю я. — Ты сейчас мне нагло врешь.

— Какая ты, — Алиса цыкает, — а что же ты подружку-то свою не раскусила?

— Тупая была.

— А сейчас умная?

Я не отвечаю, потому что с каждой новой секундой я чувствую себя тупее и тупее. Это же какой курицей надо быть, чтобы вот так повестись на открытые манипуляции и обман мерзкой гадюки.

— Хорошо, — наконец, сдавленно и сердито отвечаю я и медленно киваю головой, не спуская взгляда с Алисы, которая щурится на меня с вызовом. — Допустим, тебе не стыдно. Ну, бывают, — хмыкаю, — люди без стыда и совести. Но… я повторю вопрос. Почему ты пришла сейчас?

Хотя это уже неважно, почему она пришла.

Может, Мила и Алису кинула.

Может, взыграла совесть.

Может, она сходила покаяться в церковь, и батюшка сказал, что надо душу облегчить правда.

В любом из вариантов я все равно дура.

— Понимаешь, кисунь, — Алиса опускает чашку ниже груди и складывает бровки домиком. — Я была у одной очень замечательной женщины, отвалила ей просто кучу бабла за то, чтобы она мне сделала расклад на таро, а её картишки, — Алиса вздыхает, — сказали, что я должна… Что я должна очистить карму, чтобы встретить на своём жизненном пути… — её лицо сминается в презрительную улыбку, — достойного человека. Под достойным человеком я имею в виду богатого и щедрого мужика. Вот, — хлопает ресницами. — Согласись, чего не сделаешь ради богатого и щедрого мужика?

— Ты сейчас не шутишь? — мои брови ползут вверх от изумления. — Карты таро?

— Угу. Угу, — подтверждает Алиса. — Так и сказали, что мне нужно очистить свою карму. Вот я и начала с тебя. Очищаюсь, — смеется, — уменя получилось?

Маленькая библиотека тонет в гнетущем молчании. Я вновь перевожу взгляд на окно, за которым пролетает несколько желтых листочков. Я не могу объяснить, что я сейчас чувствую. Мне хочется смеяться над тем, какая я доверчивая идиотка, и плакать над тем, что я много лет потратила на лживого подлого человека, который привёл мою жизнь к осколкам сожаления, злости и даже ненависти.

— А что ты замолчала? — интересуется Алиса. — И че ты такая скуксилась вся? Ты же вроде должна обрадоваться, что твой муж не пихал огурчик в чужой помидорчик.

Я прикусываю кончик языка, закрываю глаза, и по щеке катится слеза.

— Эй, кисунь, — Алиса настороженно отставляет чашку. — Ну че ты ревёшь-то? Слушай, я не люблю женские слезы. Они меня раздражают… Не распускай тут сопли.

— Это все, — Обречённым голосом шепчу я и чувствую соль слез на языке, — все это ничего не изменит.

— Что ты там бубнишь?

После резкого, но обеспокоенного вопросы Алисы меня прорывает.

Захлебываясь слезами, рассказываю к чему привели ее игры с Димой за деньги Милы.

Наверное, зря.

Наверное, я потом пожалею о том, что открыла рот и выпустила из себя поток отчаяния, но я утону, если хоть с кем-то не поделюсь своими страхами, сомнениями и обреченностью перед Дмитрием, которого я окончательно оттолкнула от себя.

Когда я замолкаю и прижимаю к глазам сухую салфетку, Алиса обескураженно прищелкивает кончиком языка передние зубы, выдерживает паузу несколько секунд и заявляет:

— Ты не пробовала просто не быть сукой с бывшим мужем?

— Пыталась, — убираю салфетку с глаз на нос и бубню. — Я все понимаю, но я… чтобы я не пыталась сказать, все выходит какой-то сучной ерундой, — всхлипываю и крепко зажмуриваюсь.

— Мужики такое не любят, — Алиса разочарованно качает головой. — Это как некастрированного жербца подергать за хвост. Кисунь, ну, серьезно, — скидывает бровь. — Где-то улыбнулась, где-то всплакнула, где-то глазки потупила и прикинулась слабой девочкой, которая… блин… не может починить кран на кухне.

— Я так не могла… не могу…

— А надо учиться.

Громкой и отчаянно сморкаюсь в салфетку, которую затем крепко сжимаю в пальцах до побелевших костяшек:

— И нет… это уже неважно…

— Важно, — Алиса грациозно встает и застегивает на груди свое короткое пальтишко, — ты просто дура, кисунь. Пора умнеть, И я бы на твоем месте не верила, что Мила действительно залетела, — высокомерно фыркает и шагает к двери, покачивая бедрами. Оглядывается. — Она — та еще лживая мразь.

— А смысл ей так врать? Это же ведь тогда какой-то абсурд…

— Может быть, она почуяла опасность, что твой мужинек хочет обратно под твое крылышко, вот и запаниковала.