Глава 43. Это же твой ребенок…

Несколько дней назад. Ночь, когда наш гордый герой покинул бывшую жену через окно

Подставляю лицо под редкие холодные капли ночного дождя. Они обжигают кожу.

Делаю глубокий вдох, и в легкие ныряет густой запах влажной холодной земли.

Закрываю на несколько секунд глаза.

Выдыхаю через нос и выхожу из калитки, петли которой я не раз сам смазывал густой синтетической смазкой. Калитка у меня никогда не скрипела.

Теперь петли неприятно поскрипывают, и этот скрип проходит по барабанным перепонкам ржавой иглой.

Меня аж всего передергивает.

Стискиваю зубы, потому что меня внезапно этот скрип тихой ночью, в которой шуршит лишь дождь в желтой листве, выводит на гребень ярости.

Сжимаю влажную холодную ручку калитки и медленно ее закрываю за собой.

И вновь в мой мозг втыкается игла мерзкого скрипа.

Дверь замирает сантиметрах десяти от замка, и я подпираю ее камнем.

Не могу объяснить свой порыв, и не буду.

Это бабы любят копаться в своих и чужих мозгах искать вечные ответы на вопросы почему, как так, за что, а я… примитивный, уставший и злой мужичина, который хочет сорвать поскрипывающую калитку с петель.

Широким и быстрым шагом перехожу дорогу и через пару минут захожу в дом, из которого я теперь точно съеду.

— Дима, — ко мне выскакивает всполошенная Мила, — ты вернулся… — прижимает руки к груди, — как там Сашенька?

А меня сейчас волнуют поскрипывающие и ржавеющие петли на калитке, дизайн которой я в свое время сам выбирал и дотошно следил за их изготовлением. Чуть ли не над душой стоял над мастерами-сварщиками.

И теперь она скрипит.

С детства ненавижу этот звук. Он во мне все перекручивает.

— Дима…

— Я думаю, тебе пора, Мила, — сворачиваю под лестницу в кладовку. — С Сашей все нормально, а я устал.

— Я понимаю, Дим…

В ящиках с инструментами под холщовым пакетиком с гвоздями нахожу тюбик с технической смазкой.

— Ты зачем к моей дочери полезла?

Из другого ящика выхватываю льняную тряпку и неторопливо разворачиваюсь к Миле:

— Я же тебе уже говорила…

— Слушай, я без понятия, что за игру ты ведешь, Мила, — делаю шаг, — но я верю дочери, а не тебе, поэтому объяснись.

— Я не понимаю…

Хлопает глазками.

Надо сказать, что я сейчас прекрасно понимаю мужиков, почему они становятся монахами или отшельниками в тайге.

Я заебался.

Я думаю, что мне стоило в начале наших отношений с Леной запретить с кем-либо дружить, и тогда бы сейчас на моем пути не стояла Мила со слезами на глазах.

Наверное, эти слезы могли бы сработать, но я заебался.

— Я тебе не вру…

— Я не буду перед тобой на цырлах бегать, — говорю спокойно и без тени злости. Я констатирую факт, — Беременна?

Мила кивает.

Радости и восторга от этой новости, которая уже и не новость, я не испытываю. Я не чувствую того, что было со мной, когда Лена шептала на ухо, что я стану папой.

— Отлично, — заявляю я. — Решишь рожать, то не думай, что растекусь лужей…

— Дима, ты меня пугаешь…

— Дима тебя предупреждает, — отвечаю я, — что сказки не будет. Тест на отцовство будет обязательным…

— Дима, — Мила всхлипывает и отступает, — что ты такое говоришь…

— То, что ты устроила, я не одобряю, — делаю еще один шаг. — Вот и все.

Не буду я разбрасываться угрозами и рычать, что не стоило лезть к моей дочери с разговорами о том, что ее папа заделал нового ребеночка.

Не стану я объяснять взрослой женщине, что она затеяла какую-то хуйню, и меня совершенно не интересует, для чего она все это организовала.

Я не буду в этом копаться и разбираться, потому что весь этот словесный понос, как и в случае с Леной, будет воспринять, как моя слабость.

— А теперь дай пройти, — смотрю на Милу прямо и не мигая.

Она растерянно хлопает ресницами, с которых красиво срывается слеза, будто она этот момент не раз репетировала перед зеркалом.

Но мне насрать.

Меня ждет в ночи калитка, которая противно скрипит.

— Что тебе обо мне наговорила Лена?

Опять какая-то бабская муть.

Я молча отодвигаю Милу в сторону одной рукой и выхожу из кладовки, а она со всхлипами оседает на пол.

Я недоуменно оглядываюсь.

— За что вы так со мной? — поднимает на меня красные от слез глаза. — Ты меня использовал… ты… Веришь Лене, которая об тебя вечно ноги вытирала… не уважала… уж я-то в курсе…

— Мне это теперь неинтересно, Мила, — вздыхаю я.

Он вдруг вздрагивает, корчится, сгибается и прижимает с круглыми глазами руки к животу:

— О, нет… нет…

— Да твою ж мать, — я недовольно прищелкиваю языком.

Лена выжрала из меня все эмоции, и сейчас я совершенно ничего не чувствую.

Выхватываю из кармана пиджака телефон и через полминуты говорю в трубку, безразлично глядя на Милу, которая корчится на полу у моих ног:

— Женщине плохо. Возможно, выкидыш… ну или воспаление хитрости, я не знаю… Ситуация неоднозначная, кончено.

— Чудовище… — хрипит Мила после того, как надиктовал адрес. — Это же твой ребенок… Мне больно…

Я не отвечаю и выхожу на крыльцо под холодной ночное небо, а через пару минут в тишине под редкими каплями дождя смазываю петли калитки.