Глава 48. Что ты тут делаешь?

Выхожу к грузчикам, чтобы заплатить им и напомнить, что на новом адресе их будет ждать один из моих помощников.

Глаз цепляется за распахнутую калитку через дорогу.

— Что, хозяин, мы можем уже ехать? — спрашивает усатый грузчик.

— Погоди, — приподнимаю руку, требуя тишины.

— Нам-то что? У нас оплата почасовая.

Калитка распахнута, и ее немного ведет туда-сюда под порывами ветра.

Заходи, кому не лень.

Что за херня? И этот вопрос я задаю вслух, а после решительно перехожу дорогу.

К Лене кто-то вломился?

Сомнительно.

Район у нас тихий и благополучный.

— Черт!

Вспоминаю о детях, резко разворачиваюсь и вижу перед собой Сашу и Вероничку с круглыми глазами.

— Нас обнаружили, выходим и режима ниндзя, — шепчет Саша.

— Да, мы за тобой пошли, — слабо улыбается Вероничка и затем признается, — хотели сначала спрятаться в коробках, чтобы нас увезли в твой новую квартиру, но передумали. Затея так себе.

— Это точно, — соглашаюсь я.

— А что с калиткой? — напряженно спрашивает Вероника и поднимает на меня испуганный взгляд. Голос ее вздрагивает, — к маме вломились?

— Не знаю…

Сильный удар в груди, который будто что-то раскалывает за ребрами, как тяжелый молоток.

Кто-то вломился к Лене?

В голове вспыхивает черная мысль.

Убью.

— Так, — вновь разворачиваюсь к Вероничке, — вы идите в дом. Запритесь, — после кричу грузчикам, — парни, пока я вас не отпускаю. Малышей моих постерегите.

— Мы не малыши… — возмущенно фыркает Саша, — и мы должны быть сейчас бандой… Там же мама… Блин, ну, пап…

Толкаю их в спину. Вероничка упирается, и к нам решительно шагает усатый грузчик. Строго заявляет:

— Все, идем. Сейчас вам надо посидеть в сторонке.

— Но папа, блин!

— Мы должны быть с тобой!

Дочу с сыном уводят, и я подхожу к калитке. Ничерта непонятно. Ручка сбита, а язычок замка заблокирован.

Ладно.

С замком и ручкой потом разберусь.

Сейчас надо выяснить в порядке ли Лена, и в последние дни я полон пессимизма, поэтому ничего хорошего не жду.

Перед глазами мелькают страшные картинки, и мое воображение с каждым шагом по дорожке к крыльцу рисует их ужаснее и кровавее.

И даже нарисовал похороны Лены, на которых я стою бледный и крепко держу наших детей за руки.

Это видение такое яркое и детализированное, что я аж судорожно выдыхаю из себя отчаянный полустон-полурык.

Я же не прощу себе этого.

— Лена! — поднимаюсь по лестнице, перескакивая несколько ступеней. — Лена!

Входная дверь не заперта.

Обычно мы ее не закрывали, ведь если калитка и ворота закрыты, то о входной двери можно и не беспокоиться.

Мы же живем в хорошем районе, где нет домушников и маньяков.

— Лена!

Мне отвечает тишина.

— Лена!

Похороны в моей голове сменяются другим видением, в котором Саша и Вероничка сидят молчаливые в своих комнатах и не отвечают на мои вопросы и попытки их растормошить.

Они будут винить меня, если с Леной что-то случилось, ведь меня не было рядом. Не защитил.

— Лена!

В гостиной ее нет.

На кухне — тоже.

Но и следов чужого вторжения я тоже не вижу.

— Лена!

Разворачиваюсь, чтобы бежать прочь из кухни и чтобы кинуться на второй этаж, и напряженно замираю, потому что в дверях кухни застыла Лена.

Целая.

Сердце, которое было несколько секунд сжато, будто раздувается и падает куда-то вниз живота.

Я ее уже похоронил, а она живая.

Недоуменная и молчаливая, и вижу я ее словно другими глазами сейчас.

Волосы собраны в высокий пучок. Тонкая шея открыта.

На ней — маечка с тонкими бретельками, которые белыми ниточками идут по хрупким ключицам.

Лена без бюстгальтера.

Я вижу очертания ее темных сосков.

Адреналин, что выстрелил в кровь, бьет теперь по моей нижней части, и меня вместо страха за Лену накрывает острым возбуждением.

Резко, категорично и ультимативно. Под ширинкой аж тянет болью, и чувствую, как мои мозги отключаются.

Давно у меня такого не было.

Я такие перепады давно перерос, но эта белая маечка, под которыми видно соски, вернула меня лет в семнадцать, когда мозги у меня вообще в момент эрекции не работали.

Между мной и Леной стол, на который мне однажды удалось ее завалить. Хороший крепкий и устойчивый стол…

Лена живая. И теплая. С бархатной кожей, на которой легко остаются засосы. Когда мы, молодые, дурные и свободные, встречались, она всегда после свиданий со мной носила шарфы и водолазки. Прятала от мамы и друзей мои метки.

А сейчас расслабилась. Маечки на тонких бретельках носит.

Я не моргаю.

И сам слышу, словно со стороны, как тяжело и прерывисто дышу. Ох, Лене сейчас лучше не дергаться и ничего не говорить, а то я же кинусь.

Я не смогу себя сдержать.

Тогда пьяным и под волшебными капельками я смог побороть свою похоть, а сейчас трезвым — нет.

Потому что я оголодал.

Потому что я соскучился.

Потому что у меня сейчас кровь бурлит от адреналина, а он куда злее, чем мерзкая химия, созданная в лаборатории.

Сейчас — я зверь, у которого обострились инстинкты, и я вижу сейчас очаровательную бледную самочку в тоненькой маечке.

И она драконила меня больше года.

Драконила и раздраконила с концами.

Я хочу коснуться ее кожи, сжать ее бедра и въестся в ее возмущенно мычащий рот. С Леной не спорить я должен, не оправдываться перед ней…

Нет.

Ее надо отыметь.

— Дим, — шепчет она, — ты что тут делаешь? Ты разве не занят переездом?