Глава 58. Дай умереть счастливым

— Подожди, — преграждаю Лене путь у двери кухни и касаюсь ее руки.

Жду, что она сейчас руку отдернет, скривит губы и плечом стервозно поведет, чтобы всем видом показать, как я ей неприятен, но этого не происходит.

Она замирает и поднимает взгляд, а в глазах — тоска и боль, которую она больше не скрывает от меня.

И у меня аж дыхание перехватывает, будто на меня волной от нее накатывает тем отчаянием, что она носила в своем сердце, а теперь выпустила.

Она любила и любит меня, а я поверил, что это не так.

Я вновь вижу в Лене мою девочку, которая плакала мне в грудь после грустного фильма и громко шмыгала:

— А где счастливый конец?! Почему все плохо?!

Я хочу для нас счастливый конец.

Для нее, для меня и наших детей.

Хочу, чтобы она опять плакала в мою грудь, а я гладил ее по спине в полумраке и говорил, что это всего лишь фильм. Выдумка. А после хочу вытирать ее слезы с тихим смехом, а после целовать и слышать в ответ:

— Больше никаких грустных фильмов.

Не хочу, чтобы наша история была грустной.

Я перебираю ее пальцы, а потом мягко их сжимаю.

Моя девочка.

Она ею будет и в семьдесят, и в девяносто. Да, у меня очень большие планы на старость: внуки, грядки, кресло-качалка и долгие прогулки с палками для скандинавской ходьбы.

Хочу увидеть ее морщины, седые волосы и хочу говорить, что она самая красивая женщина на свете и что хватит смотреть в зеркало. Пусть лучше идет ко мне и немедленно меня целует.

Может быть, я должен бы усомниться в том, что был с проституткой, но мои ложные воспоминания были слишком реальны, и копаться в этой грязи мне не хотелось.

Мне было противно от самого себя.

А потом все это было заполировано моей агрессией и пьяным желанием изнасиловать Лену той ночью.

Это липкое отвращение не позволяло копнуть воспоминания о той ночи с Алисой, потому что меня буквально начинало тошнить, и принял, что пьяным я согласился уединиться с милой дамой, которая приехала к Вовчику. Это он ее вызвал, когда все остальные наши одноклассники разошлись.

Почему я остался с ним?

Потому что нажрался и меня развезло. Я, правда, много выпил, но почему? А мне было хорошо. Я за долгое время расслабился и будто вернулся в то беззаботное подростковое время, в котором ты — не муж и отец, а весельчак со смешными тостами и шутками, от которым всем смешно.

Я немного отпустил себя, и как результат — оказался в жопе.

Не ожидал я подставы от Вовчика. Мы с ним крепко дружили, и я думал, что мы ради друг друга были готовы и в огонь бросится, но нет.

Я ведь ему на этой встрече предлагал помощь и обещал, что я, как друг, ему помогу, и ведь, сучий потрох, я ему помог.

Работает сейчас старшим менеджером в одном из моих филиалов на хорошем окладе. Ну, уебок теперь охуеет от моей дружбы.

Я был пьян, а он вызвал проститутку. Когда явилась Алиса, я хотел уйти, но заблудился в коридорах, туалетах и наткнулся на рыжую суку, которая промурлыкала, что поможет мне найти выход.

А после, я уверен, что был поцелуй.

Меня опять начинает тошнить.

Или поцелуя не было, и я увернулся, но неудачно и получилось так, что я навалился на хихикнувшую Алису?

Кажется, потом я пытался найти в карманах телефон. Я хотел позвонить Лене и попросить забрать меня.

Вот тебе и расслабился.

Семья вдребезги, и я ее добил тем, что связался с Милой, и отвращение к себе возросло в разы. Зато теперь я лишил себя надежды, что у нас есть с Леной шанс. Ее подруга — это мой личный финиш в наших отношениях.

Я позволил Миле уничтожить во мне стремление к воссоединению с Леной, ведь мы должны каждый жить своей жизнью.

Только я не мог жить своей жизнью, я мог только разрушать, ведь меня поглотили отчаяние, отвращение к себе и тоска по семье, в которой я был счастлив.

И моя девочка осталась только в воспоминаниях, но я захотел ее вытравить из себя, но это было возможно лишь в том случае, если я свою душу и сердце затопчу в черную грязь.

— Дима, — шепчет Лена. — Пусти…

Я прикладываю к ее щеке ладонь и наклоняюсь:

— Вряд ли я теперь отпущу тебя.

У нее зрачки расширяются, дыхание сбивается, и я понимаю, что она позволит мне не отпускать ее.

Она тоже хочет обратно в мои объятия. Лена раскрылась передо мной. Показала, что ей одиноко, больно и тоскливо, и мне хочется ее вновь согреть. Хочу, чтобы она вновь мне поверила.

— Лен, я люблю тебя…

— Овца и баран! — доносится приглушенный рык Милы. — Идеальная парочка! Ни мозгов, ни уважения к себе! Вы там уже успели потрахаться? Порыдали? Рассказали друг другу, как вы любите? Только это ложь! — переходит на визг. — Вы любите только себя! Высокомерные уроды!

Зрачки Лены сужаются, и она прижимает пальцы к переносице. Вдох и выдох:

— С одним я точно соглашусь. Я овца.

— Это у меня должен был быть муж, дети, большой дом! Но у меня ничего! — в ярости верещит. — Лишь тупые вопросы от родственников, когда я уже выйду замуж! Ненавижу! Уроды!

— Понятно, — Лена хмурится и усмехается. — Ее накрыло после встречи с родственниками на дне рождении ее мамы.

— И тебя, сука ты премерзкая, мне в пример ставили! Только какой из тебя пример?! А?! Ты просрала семью! Детей не пожалела!

— Закрой свою пасть! — гаркаю я, разворачиваюсь и делаю шаг в желании заткнуть поганый рот грязными носками, но меня ведет в сторону под вспышкой боли в боку. Цежу сквозь зубы, привалившись к стене, — блядина…

С улицы доносятся сирены. Бок тянет, и в мое лицо заглядывает Лена:

— Я впечатлена твоей мужицкой мужественностью и тем, как ты ловко достаешь из себя дробь, но скорую я вызываю.

— Поцелуй меня, — сглатываю и прижимаю руку к ране, — может, это мой последний поцелуй. Дай мне умереть счастливым.