Глава 8. Ты разрушил нашу семью!

Дмитрий молчит, и я молчу. На бинтах, которыми перебинтованы его ноги, выступают точки крови.

Поднимаю взгляд. У меня дергается мизинец на левой руке, и я тихо так говорю:

— Это развод.

Я думала, что проговорю все причины, которые побудили меня поднять вопрос о разводе, но, похоже, что к Диме вернулась память под холодным душем, раз он так мрачно молчит.

По его лицу от моих слов о разводе пробегает темная тень. Он отводит взгляд в сторону. Стискивает зубы, и на щеке проступает желвака гнева.

Медленно выдыхает через нос и напряженно постукивает пальцами по подлокотнику.

Опять воцаряется гнетущее молчание, в котором нарастает мое сердцебиение.

Неужели мы правда разведемся?

Это какой-то бред.

У нас же было все хорошо.

— Что ты молчишь? — спрашиваю я, потому что тишина меня сейчас раздавит.

Чего я сейчас жду от Димы?

Извинений, покаяния и того, что он упадет на колени, вцепившись в свои влажные волосы?

Мне станет противно.

Мой муж никогда не был жалким, а все эти мольбы о прощении после проститутки будут именно жалкими.

— Хорошо я вчера погулял, — хмыкает и не смотрит на меня. — Как никогда не гулял.

А глаза — темные от злости.

Будь он сейчас пьяным, то опять что-нибудь перевернул с невменяемым рыком.

Накрывает лицо рукой.

Выдох.

Поглаживает лоб.

Вдох.

Массирует переносицу.

— Я не знаю, что тебе сказать, Лен, — голос у Дима низкий и тихий, но под ним я чую кипящую ярость. — Я тебе вчера все сказал.

— Так ты все вспомнил?

Дима убирает руку от лица и переводит на меня тяжелый взгляд, от которого я задерживаю дыхание. Между лопаток бежит холодок и ныряет к копчику.

— Да, — кивает и добавляет, — по большей части. А ты ждешь подробностей, Лен.

Его вопрос выходит довольно резким, и он вздыхает, но не извиняется.

С извинениями у него всегда все сложно. После ссор он обычно ходит пару дней хмурый, молчаливый и даже отстраненный, но после садится и с толком, расстановкой извиняется за свою резкость.

— Я эти подробности вижу на твоей шее, — не могу сдержать в себе горького ехидства. — Она хотела из тебя леопарда сделать?

Дмитрий, не моргая, смотрит на меня и молчит.

— Ты прав, — нервно отмахиваюсь и прячу глаза под холодной и дрожащей ладонью, — не хочу ничего знать. Действительно, ты вчера все сказал. И не только сказал, но и показал, каким ты можешь быть.

У меня вздрагивают плечи в беззвучном всхлипе.

Если Дмитрий сейчас решит подсесть ко мне обнять, то я его оттолкну, накричу и не смогу сдержаться от оскорблений.

Но он не подсаживается.

Молчит, крепко стиснув зубы, и смотрит на меня.

Может быть, до него еще не дошло, что он натворил, ведь сон прогнал из него лишь часть алкоголя.

— Я могу, Лен, сказать лишь то, что это не была спланированная акция, — невесело отзывается Дмитрий, когда с усилием воли глотаю ком слез.

— Замолчи, — цежу я сквозь зубы, — мне не нужны твои отговорки, — поднимаю взгляд, который затуманен слезами. — Сейчас начнешь говорить, что ты был не в себе, да? Что ты нажрался и не контролировал себя, да? А я должна понять и принять после всей этой грязи?

Дима откидывается назад и на выдохе прижимает к лицу ладони. Сидит так около минуты.

— Нет, Лен, я не оправдываюсь, — роняет руки и устало смотрит на меня. — Я прекрасно понимаю, что это все, конец.

Внутри я содрогаюсь от его слов.

— Вот и все? — я вскидываю бровь.

— Ты хочешь, чтобы я начал тебя уговаривать? — он приподнимает бровь. — Я же ночью пытался. И как. Тебя это впечатлило? Ты прониклась моими признаниями в любви?

— Нет, — опускаю взгляд, — и сейчас не проникнусь.

— Я знаю, — подытоживает Дима.

— Меня бы стошнило.

— Меня самого тошнит, — раздраженно отвечает Дима. Замолкает и прижимает кулак ко лбу, пытаясь сдержать в себе гнев. — Лен, я с тобой, как никогда, согласен с тем, что я знатно облажался.

И все же я жду того, что Дима начнет уговаривать, чтобы я не торопила события, что мы со всем справимся, что он ошибся и что такого больше не повторится.

Жду, потому что без всех этих извинений, обещаний и мои отказов наш разговор кажется каким-то не таким.

Слишком сухим, что ли. Или неполным. Внутри свербит чувство незавершенности и недосказанности.

Но Дима такой, какой он и должен быть. Он признает свою вину и соглашается с тем, что я имею право отказаться от него, но я не могу понять, больно ли ему, как мне сейчас.

— Лен… — Дима пристально смотрит на меня. — Ты детям не стала говорить…

— Нет, — перебиваю я его. — Ты за кого меня держишь? Дим, — истерично посмеиваюсь, — им не надо знать такую грязь. Им хватит того, что ты ночью кричал и переворачивал мебель.

Я замечаю, как у Димы вздрагивают ноздри на выдохе.

— Я не знаю, как мы объясним им, что мы разводимся, — крепко зажмуриваюсь, потому что тоже начинаю злиться, — но про то, что их папу тянет на продажных шлюх, мы умолчим. И это, — открываю глаза и смотрю на мужа исподлобья, — не для того, чтобы сохранить твой нимб хорошего папочки, ясно? А чтобы защитить их.

— Я понимаю…

Под вспышкой злости я вскакиваю и рявкаю:

— Понимаешь? — развожу руки в стороны. — Ты разрушил нашу семью! И знаешь, — меня начинает трясти, — с детьми не надо тянуть с разговором о разводе. И ты сегодня же съедешь. Видеть тебя не хочу, Дима! Не хочу!