39

Мы лежим в тишине, нарушаемой лишь монотонным пиканьем кардиомонитора и шорохом капельницы. Запах антисептика, резкий и холодный, смешивается с едва уловимым ароматом больничного мыла — дешевого, с оттенком лимонной кислоты.

Медсестра вновь поставила Аркаше капельницу с обезболивающим. Жидкость в прозрачном пакете поблескивает под флуоресцентными лампами, словно жидкое стекло.

Он ровно дышит — глубоко, размеренно, и от его дыхания чуть колышется воротник больничной рубашки. Возможно, задремал. Запах его кожи, знакомый, теплый, с примесью пота и лекарственной горечи, доносится до меня, и я невольно вдыхаю глубже.

Какая же я дура.

Мои мысли растеклись о его любви и, что у него ко мне опять проснулась привязанность…

Я была не права.

Он любит и беспокоится об Ольге. Он не может оставить ее одну, поэтому попросил родителей присмотреть за ней. И даже нашего сына. Всю семью собрал вокруг Оленьки.

— Ты должен попросить отдельную палату, — говорю я. — К черту эти эксперименты.

Аркадий тяжело вздыхает с закрытыми глазами. Губы его слегка потрескались, и я знаю, каковы они на ощупь — шершавые, обветренные. А на вкус — соленые.

— Тебе же сказали, что нет свободных палат.

— Я знаю, что ты сможешь добиться того, чтобы тебе нашли палату.

Опять вся семья будет скакать и плясать вокруг Ольги: она не должна чувствовать себя одинокой и брошенной.

— Тебя мои родители раздраконили? — спрашивает Аркаша и чуть поворачивает в мою сторону голову. — Или Ольга?

— Ольга тебе отчиталась, что заглядывала проведать меня? — я тоже поворачиваю к нему лицо. Кожа на моей шее натягивается, и синяк под ключицей ноет тупой, глухой болью. — Она была очень мила. В прочем, как всегда.

Аркадий опять раздраженно хмурится. Видимо, ему не нравится то, что я говорю о его очаровательной жене в саркастичном тоне.

— Отчиталась, — кивает Аркадий.

Такой отстраненный и чужой.

— Напугала я бедную Олю, да? — скалюсь в кривой ухмылке. — отчиталась и об этом? Ты поэтому родителей и нашего сына к ней отправил?

Аркадий хмурится сильнее. Излом на переносице стал глубже. Сажусь, игнорируя боль в боку и поправляю трубки, что из меня торчат.

— Напугала, — соглашается Аркадий и почему-то хмыкает, продолжая меня буравить острым взглядом.

— И сына твоего напугала.

— И его напугала, — опять соглашается со мной Аркадий, но почему-то не спешит меня отчитывать и затыкать.

Замолкаю на несколько секунд, пытаясь понять, что происходит. В ушах стучит кровь, и я слышу, как где-то за стеной катят металлическую каталку — скрежет колес по линолеуму резкий, неприятный.

— Ты не переживай, — улыбаюсь шире, и губы мои трескаются от напряжения. — Через пару дней тебя должны отпустить к Оленьке.

— Но эти пару дней и ночей я побуду с тобой, — переводит взгляд на потолок и елозит затылком по подушке, устраиваясь поудобнее. Ткань шуршит под его головой. — Знаешь, а я совсем забыл, какая ты заноза в заднице.

Я приоткрываю рот в растерянности, потому что тональность голоса Аркадия вновь резко сменилась на ласковую усмешку.

— Да я для тебя занозой в заднице была все эти последние годы…

— Эти последние годы ты была не занозой, Настюш, — он вздыхает, — а какой-то унылой грымзой. Даже голос мне твой казался… другим. Слишком высоким, громким…

Задумчиво чешет небритую щеку и мне кажется, что я сама чувствую под пальцами его жесткую и колючую щетину.

— Зато Оля была прекрасной нимфой, да? — едко спрашиваю я.

— Да, — честно признается Аркадий, и его слова падают между нами, как камень в воду.

Я жду, что он добавит что-то ещё, оправдается, смягчит удар, но он просто лежит, уставившись в потолок, будто ему и правда всё равно.

— К чему это разговор? — Я жду, что он добавит что-то ещё, оправдается, смягчит удар, но он просто лежит, уставившись в потолок, где мерцает лампа, издавая едва слышное жужжание.

— К моим размышлениям, — тихо отвечает он.

— К каким?

— Как так получилось, — его голос становится еще тише. — До этого не думал, а сейчас… Не зря говорят, что после реанимации все становятся философами.

— Как так получилось… что? — уточняю я.

— Что я перестал видеть в тебе жену, — опять подушка шуршит под его головой и опять темные глаза смотрят на меня, — я же тебя любил, Настя, и был счастлив с тобой.

Глаза его полуприкрыты, ресницы отбрасывают тень на скулы.

— Это пустые размышления, — горько усмехаюсь я. — Как сказала, твоя мама…

— Я женат и у меня ребенок, — заканчивает Аркадий. — Я знаю. Я помню, но мне никто из вас не запретит думать.

— Думать надо было раньше, Аркаша! — повышаю голос, но он срывает в шепот. — Не сейчас…

Я чувствую, как горло сжимается от кома, который невозможно проглотить.

— Думаю тогда, когда сам решу… — он проводит ладонью по лицу, шершавый звук щетины наполняет паузу. — Да, тебе это опять не нравится, но что ты сделаешь?

И тут я понимаю, что он не в себе. Обезболивающие в его крови ослабили его мозг и контроль

— Ты тоже подумай, Насть… — его взгляд скользит по потолку, где мерцает лампа.

— О чем? — зло интересуюсь я.

Он закрывает глаза. Капельница тикает.

— Подумай… — у него даже начинает заплетать язык. Кажется, медсестра переборщила, — подумай, почему ты до сих пор меня не разлюбила…