41

— Ты со мной не говоришь? — Аркаша шумно размешивает в миске вязкую овсяную кашу, металлическая ложка звенит о фарфор.

Он косится на меня, и я чувствую его взгляд — тяжёлый, налитый смесью досады и усталой нежности.

Я вздыхаю.

Я с Аркашей не просто не говорю. Я на него даже не смотрю. Его лицо, его глаза… Слишком много эмоций во мне будят.

— Точно, — он хмыкает. — Ты и так умеешь. Молчать.

Его скоро отпустят домой.

Мне осталось не так долго его терпеть.

— Но самое долгое ты продержалась… — Аркаша задумчиво отправляет ложку с кашей в рот, — три часа. Сейчас бьешь рекорды. Я удивлен.

Надо продержаться.

В последний раз я включила молчанку, когда он забрал маленькую Иру погулять, а потом напугал тем, что ее, трехлетнюю крошечку, потерял.

Это была шутка.

Я тогда громко кричала, а потом замолчала, чтобы донести всю серьезность ситуации.

— Сегодня у тебя по плану встать с кровати и погулять, — Аркадий ест уже третью ложку каши, — и это не мои капризы. Это слова врача.

— Ты мне больше не муж, чтобы меня контролировать!

— Заговорила, — смотрит на меня и улыбается.

Я накрываю лицо ладонями и медленно выдыхаю. Я накрываю лицо ладонями, чувствуя, как кожа горит от стыда и злости, и медленно выдыхаю, вдыхая запах собственных рук — мыла с оттенком больничного антисептика.

Где-то за окном кричат птицы.

— Сегодня солнечно, — деловито продолжает Аркадий и угрожает мне, — тебя выведут сегодня погулять.

Я хочу, чтобы вернулся агрессивный, раздраженный Аркадий. С ним просто, потому что такой Аркаша будит только злость и обиду, а это очень понятные и мои обычные эмоции.

— Аркаш, отстань от меня, — тихо прошу я. — Зачем ты это делаешь?

Молча проглатывает кашу, а затем набирает новую ложку.

— Я не знаю, Насть, — вдруг отвечает он.

Я позволяю на него посмотреть и зря, потому что вижу перед собой небритого и усталого мужика с растерянным и напряженным взглядом.

— Ты должна поесть, — говорит он.

Может, если я подчинюсь его приказу, то он от меня отстанет? Я беру ложку со складного столика. Рука трясется. Слабые пальцы не могут удержать ложку, и она выскальзывает.

Падает на одеяло. Я пытаюсь ее взять. Волнуюсь. За мной наблюдает Аркадий, и я опять роняю ложку.

С металлическим лязгом ложка падает на пол, отскакивая от линолеума и замирая где-то под кроватью.

Звук кажется оглушительным в напряженной тишине палаты. Я смотрю на свои дрожащие пальцы с каким-то отстраненным ужасом.

Вот же предатели.

Аркадий тяжело вздыхает, ставит свою миску на тумбочку и, не говоря ни слова, садится и разворачивается в мою сторону.

А за тем он встает на ноги, выхватывая ложку из своей миски. Вытирает от остатков каши.

Я напряженно слежу за его движениями, ожидая того, что он с усмешкой отдаст свою ложку, но…

Вместо этого он делает то, чего я боюсь больше всего.

Он пересаживается на край моей койки.

Матрас рядом со мной прогибается под его весом. Аркадий, все еще молча, устраивается рядом, чуть развернувшись ко мне. Его бедро почти касается моего. Я чувствую тепло, исходящее от его тела, и знакомый, чуть резковатый запах его пота.

— Давай, — тихо говорит он, и в его голосе нет ни приказа, ни насмешки. Только какая-то глухая усталость и… что-то еще, что я не могу, не хочу расшифровывать.

Он зачерпывает своей ложкой немного каши из моей миски. Той самой вязкой овсянки, которую я ненавидела еще в детстве.

Аркадий подносит ложку к моим губам. Его взгляд прямой, внимательный, и от этого мне становится еще хуже.

Я чувствую, как краска заливает щеки, но это не та краска стыда, что была раньше. Это что-то другое – смесь унижения, бессилия и… предательской, непрошеной волны чего-то теплого, что поднимается из самой глубины души.

— Я сама, — сиплю я, пытаясь отвернуться, но он мягко, но настойчиво касается моего подбородка, возвращая мое лицо в прежнее положение. Его пальцы чуть шершавые, теплые. Прикосновение мимолетное, но оно обжигает.

— Настя, просто поешь, — повторяет он так же тихо. — Не упрямься. Тебе нужны силы.

Вижу каждую щетинку на его небритом подбородке, каждую морщинку у глаз, которых стало заметно больше. Сегодняшний Аркадий рушит все мои защитные барьеры.

Я плотно сжимаю губы. Нет. Я не сдамся. Это слишком. Слишком интимно. Слишком неправильно.

Внезапно, я вспоминаю другой момент. Давно. Когда Ирочка болела, совсем маленькая, с высокой температурой, и отказывалась от еды. Аркадий тогда часами сидел у ее кроватки, уговаривая, рассказывая сказки, и кормил ее с ложечки жидкой кашкой, терпеливо, ложка за ложкой. И в его глазах была такая же усталое беспокойство.

Воспоминание бьет наотмашь.

В его взгляде сейчас я вижу отголосок того самого Аркаши, отца нашей дочери, мужчины, которого я когда-то любила до безумия. И это знание причиняет почти физическую боль.

Я медленно разжимаю губы. Не потому, что сдалась. Не потому, что голодна. А потому, что мне надо выдохнуть эту боль.

Он снова подносит ложку. Я послушно открываю рот, и безвкусная, теплая каша касается моего языка. Я механически глотаю, не чувствуя вкуса. Аркадий внимательно следит за мной, и в уголке его губ появляется тень улыбки. Не торжествующей, а какой-то… облегченной.

— Вот так, — говорит он почти шепотом, и в этот момент дверь в палату распахивается, и на пороге замирает Денис.

Брат Ольги.

А Аркаше будто все равно.

Он зачерпывает из моей тарелки следующую порцию каши:

— Дэн, тебя стучать не учили?

— Ты не поверишь, — Денис делает шаг в палату, — я стучал. Это вы не слышали.