45

— Знаешь я… — его хриплый голос неожиданно осекается на несколько секунд. Переходит на шепот. — Прости меня.

Я замираю, чувствуя, как сердце забывает биться. Воздух вокруг становится густым, насыщенным ароматом его дыхания — мятной зубной пасты и чего-то горького, как разочарование.

— За что? — выдыхаю я, не решаясь повернуться.

— За наш развод, Настя, — он слабо улыбается. — За мои слова… За то, что ты плакала, а я… тебя не слышал…

Его рука осторожно касается моей щеки, поворачивая лицо к себе. Пальцы тёплые, шершавые, но прикосновение лёгкое, как крыло бабочки.

— За то, что не сохранил нас, — Его голос дрожит, едва заметно, но я это слышу. Шепчет он, и его глаза — такие близкие, такие родные — наполняются влажным блеском. — Да, не сохранил нас… Прости, что забыл, кем ты была для меня.

Он замолкает, и я вижу, как его глаза бегло скользят по моему лицу, будто пытаясь запомнить каждую черточку, каждую морщинку.

Его пальцы дрожат, когда он проводит ими по моей щеке, смахивая слезу, которую я даже не заметила.

— Я не хочу, чтобы ты плакала из-за меня, Насть. Достаточно.

Я не в силах произнести ни слова. Горло сжато так крепко, что даже вдох даётся с трудом.

Он наклоняется ближе, и его лоб касается моего. Пытка. Настоящая пытка для сердца и души.

— Верни злого Аркашу… — сипло прошу я. — Верни того козла…

— Может, он завтра вернется, — тихо обещает Аркаша. — Мне-то без него тоже сейчас не сладко, — едва слышно усмехается.

— Ты прям, как расколдованный принц… — всхлипываю я в отчаянии и замолкаю, потому что больше не могу говорить.

Тишина.

Только наши вдохи и выдохи, перемешанные, нервные, и стук сердец — его, быстрый и громкий, и моего, будто замершего на полуслове.

— Я должен идти, — шепчет он, но не отдаляется. — Они ждут.

Я киваю, чувствуя, как его руки крепко сжимают мои, будто хотят оставить на них отпечаток.

— Обещай, что будешь слушаться врачей, Насть, — он целует мой лоб, губы тёплые, мягкие, и такие знакомые, что боль в груди становится невыносимой.

Потом он встаёт, его тень накрывает меня. Я поднимаю взгляд:

— Ты обещал мне, что не будешь жалеть о своих словах и решении, — сглатываю болючий ком. — Обещал, Аркаш.

— Я солгал, — его лицо искажает гримаса боли. — Опять, — хмыкает.

— Ты обещал, — повторяю я упрямо и смахиваю слезы. Медленно встаю, игнорируя боль в боку и заглядываю в темные глаза Аркаши. — Той ночью у роддома, когда рожала Ольга. Ты мне обещал… — я чуть не срываюсь в рыдания. Сжимаю кулаки. — Ты помнишь? Ты прогнал меня…

— Помню.

Его простое «Помню» повисает в стылом воздухе больничного двора. В нем нет ни оправдания, ни попытки смягчить удар.

Только голая, безжалостная правда, от которой у меня внутри все обрывается. Он не просто помнит тот день – он помнит ту ночь, когда Ольга рожала. Ночь, когда он прогнал меня, раздавленную, униженную, от стен роддома, где начиналась его новая, счастливая жизнь с другой женщиной.

Он помнит мои слезы, каждое мое слово, каждую мою слезу, каждый мой взгляд.

Аркаша сглатывает, и его кадык заметно дергается на напряженной шее.

— Я думал… я искренне думал тогда, что так будет правильно. Для всех. Для тебя, для Ольги, для ребенка… для себя, для нас всех.

— Ты был прав, — неожиданно говорю я и не моргаю. Слезу текут и не останавливаются. — Я могла жить с твоей жесткостью… а сейчас? Сейчас, Аркаша?

Инстинктивно поднимает руку, словно хочет коснуться моего плеча, утешить, но тут же одергивает ее, будто боится обжечься о мою боль или своим прикосновением причинить еще больше страданий.

Он резко, насколько ему позволяет его состояние после операции, разворачивается и шагает прочь.

И уходит. Медленно, тяжело ступая, словно несет на плечах невидимый груз.

Я ненавижу тебя, — мой отчаянный шепот летит ему в спину, но он уже слишком далеко, чтобы услышать. Или делает вид, что не слышит. — Что же ты за козел такой…

«Расколдованный принц» оказался еще более мучительным явлением, чем его холодная, отстраненная «злая» версия.

Аркадий все же оглядывается у самого поворота, там, где больничная аллея скрывается за углом старого корпуса. На одно короткое, бесконечно длинное мгновение наши взгляды встречаются снова.

Он — чужой мужчина. Его дома ждет жена. Да, чокнутая, хитрая и изворотливая, но жена. И малыш.

Мне остается только… поблагодарить Аркашу за то, что спас мою жизнь. Майский ветер треплет его рубашку, обнажая бледную кожу под ней — ту самую, с которой совсем недавно вырезали часть, чтобы отдать мне.

Потом он делает последний шаг за угол, и тень больничной стены поглощает его окончательно.

В последний раз смахиваю слезы с щек: — Ты прав. Я не должна плакать из-за тебя. Да сколько можно уже? — выдыхаю с закрытыми глазами и открываю шею под теплое ласковое солнышко. — Все, не буду…

— Мам! — слышу голос Иры.

Она бежит ко мне. Косички смешно подпрыгивают:

— Я папу видела! Он… уезжает?

— Так надо, — отвечаю я, и в моем голосе в первые нет ни дрожи, ни тоски. — Он должен.

Ира останавливается, хмурится и… не спорит со мной. Лишь вздыхает и шепчет:

— Я тебе кое-что принесла, — вытаскивает из кармана легких летних штанов брелок пушистой розовой альпаки. Поднимает взгляд, а в глазах застыли слезы. — Папа тоже так сказал… Что должен вернуться…