48

Аркаша не поверил мне, что я беременна. Он после моей радостной новости отвез меня к гинекологу, который подтвердил, что я солгала, и его взгляд стал еще отчужденней и холодней.

Как бы я ни оправдывалась, он не принимал мои слова. Пристально смотрел, молчал, слушал, а затем тяжело вздыхал:

— Ты опять врешь, Оль.

Авария и операция все изменила.

Даже брат собственный подставил, предал, и теперь я существую, а не живу. Каждый мой шаг контролируют, к каждому слову внимательно прислушиваются и видят не очеровательную и милую жену, а врага, с которым будут жить из «принципа».

Ведь… я вышла замуж за очень принципиального мужика.

Он принципиально не пошел на измены, потому что не хотел обижать и оскорблять жену предательством и марать меня статусом любовницы.

Он принципиально сделал первый шаг ко мне лишь после офциального развода, потому что так было бы честно опять же к бывшей жене.

Он принципиально начал наши отношения до постели, потому что во мне он видел не сливной бочок, а женщину, на которую у него серьезные планы. Ради этих серьезных планов он вышел из брака.

На это принципиальности я и сыграла, но сейчас все обернулось против меня.

Аркадий из принципа останется в браке со мной, потому что…

Он будет верен своему решению быть моим мужем. И задумать о разводе сейчас – значит предать самого себя, свои незыблемые устои, даже если платой за верность этим устоям будет жизнь под одной крышей с женщиной, которую он больше не уважает, не любит, а лишь… терпит. Как терпят хроническую боль, стиснув зубы.

Этот человек не привык признавать свои поражения. Особенно перед бывшей женой. Это она виновата. Как бы абсурдно это ни звучало, он останется со мной из-за нее, из-за их развода, из-за тех слов, что были сказаны перед разрывом.

Я сижу напротив, сжимая в руках кружку чая, который уже остыл. Пар больше не поднимается, а на поверхности образовалась маслянистая пленка. Как и в нашем браке — был жар, теперь лишь противная пленка.

— Аркаш…

Аркадий отравляет кусок мяса в рот и меделнно жует:

— Что?

Он не позволяет мне к себе прикасаться. Мы спим теперь в разных комнатах.

Это забавно. Настю он оставил, а меня — нет, и в груди с каждым новым утром нарастает страх, что я больше никогда не верну себе того Аркадия, который был глуп и наивен под моими руками и поцелуями.

— Как долго это продлится?

— Что именно? — вытирает губы и тянется к стакану с водой.

— Все это… — я боюсь на него смотреть, потмоу что он опять обвинит меня во лжи.

Сторожевой пес.

Вот как назвала его Настя и была права.

— Я тебя не понимаю, — делает глоток.

Моя мечта обратилась в кошмар, и всему виной… моя глупость. Моя поверила в то, что Аркаша теперь никуда не сорвется, никуда не денется. Что он любит меня… поэтому я позволила себе озвучить свои мысли о Насте и о том, что она дошла подохнуть.

И зря я попросила помощи у брата. Стоило самой придумать что-нибудь. Стоило до ее аварии озаботиться вопросом жизни Насти. Я же могла тихо и тайно все привести к ее похоронам, будь я немного поумнее…

И тогда Ира бы уже называла меня мамой.

— Какая же я дура… — цежу я сквозь зубы.

Аркадий за столом застывает. Вилка замирает у его губ. Он подозрительно щурится на меня:

— Поясни.

Я смотрю на него.

Мужчин так легко обмануть в их чувствах. Особенно неискушенных и после долгих лет брака, когда уходят яркие эмоции, гормоны и чувство новизны. Когда жена становится обыденностью и когда она — константа жизни…

Мужчины — всегда мальчишки, и яркое умелое представление их всегда обманет, а ради соблазна они готовы разрушать свои жизни, потому что… они не умеют жить в спокойном счастье и в обыденности.

— Так нельзя жить, — в очередной раз пытаюсь убедить Аркадия.

— Мы живем, — он расплывается в улыбке. — И у нас все прекрасно.

— Неправда! — вскакиваю.

— Ты опять начинаешь… — он откладывает вилку, вытирает рот салфеткой и откидывается на спинку стула, и дерево скрипит под его весом. — Ничего, я уже почти привык.

Он останется со мной, потому что… потому что он должен прожить свое наказание за свой разрушенный брак. Я буду его наказанием. Он не откажется от меня.

— Ты хочешь быть с ней, — шепчу я.

— Мы не будем обсуждать мою бывшую жену, — Аркаша вздыхает, — я уже тебе об этом говорил.

Его голос ровный, как лезвие ножа. Он отодвигает тарелку, и фарфор со звоном скользит по стеклянной поверхности стола. Я смотрю на его руки — большие, с выступающими венами. Эти руки больше не касаются меня. Не гладят по волосам, не обнимают за плечи.

— Ты привыкнешь, — угрожает он. — Так жить. Мы привыкнем и научимся.

— Я не хочу так жить…

Он вздыхает, проводит ладонью по лицу и вновь смотрит на меня:

— Ты моя жена, и ею останешься.

— Я хочу, чтобы ты любил меня… — в отчаянии шепчу я.

— А я не умею любить, Оль, — отрешенно пожимает плечами. — И давай на этом закончим наш ужин.