53

Зефирка бодает мне в бок и я протягиваю ей кусочек яблока. Сбежала к пушистым альпачатам в желании спрятаться от реальности.

С другой стороны ко мне тянется облачко и лижет лице. От линии челюсти до виска. Захватывает волосы и фыркает.

— Держи и ты, — угощаю и его яблоком.

Хрустят довольные.

Хрум-хрум.

А я смотрю перед собой и не моргаю. Уже неделя прошла после того, как Аркаша заявился в мой деревенский дом.

Неделя с того момента, как его маленький сын потянулся ко мне и сказал…

Нет, не сказал.

Это был просто неосознанный малышковый говор. Детки в таком лишь пытаются говорить хотя бы слогами, и «ма-ма» — это лишь первые простые звуки, которые можно сложить в слово.

Смахиваю тыльной стороной ладони волосы со лба и отрезаю Облачку и Зефирке по новому кусочку яблока.

С благодарностью фыркают мне в лицо. Мягкие, живые.

Мои руки еще помнят тяжесть Коли, а в кожу въелось его теплое и молочное дыхание. А как он смотрел, когда Аркаша уносил его на руках прочь от моего дома после тревожного звонка Дениса?

— Не надо, — осторожно убираю от своей голову Зефирку, которая начала жевать мои волосы. — Это несъедобно.

У Коли, вероятно, не будет то матери, которая должна быть у каждого малыша.

Юля мне звонила и сказала, что Олю закрыли в отделении неврозов и пограничных состояний.

Поведала о ее истерике и словах, в которых она обещала лишить Аркашу всех тех, кто ему дорог. За его нелюбовь.

Если он видит в ней свое наказание, то Оля станет для него истинным бременем. Истинной боль. истинным стыдом. Истинно виной.

Даже поэтично.

И ведь Аркаша примет ее безумие, потому что он женился на ней не для того, чтобы уйти.

Принципиальный и упрямый дурак, который должен выстоять перед безумием жены. Вот так он решил.

— Боже, — выдыхаю я.

Скармливаю последние кусочки яблока, с щелчком закрываю острые перочинный нож и еще несколько минут сижу между Зефиркой и Облачком, будто жду, что они скажут, как мне жить дальше.

— Да, мама, в хлеву спряталась, — слышу голос дочки, — да, прикиньте, — смеется, — у нас целый хлев теперь есть. Мы теперь настоящая деревня…

— Тебе на пользу, — различаю голос бывшей свекрови, — румяная такая…

— Я, кажется, в говно наступил, — а это вздыхает мой бывший свекр, — да так и есть. Самое что ни на есть говнецо.

— К деньгам, — фыркает свекровь.

Шаги со стуком каблуков приближаются.

— Черт! Каблук застрял, — ойкает за тюками сена Елена Дмитриевна.

Облачко и Зефирка медленно выходят из своего загона. Им любопытно, но когда раздается новый стук, треск и вскрик бывшей свекрови, они подпрыгивают, верещат и бегут обратно. Прячутся за моей спиной.

— Насть, это ты? Что у тебя с голосом стало?

Бывшая свекровь выглядывает из-за тюков, крепко держа одну туфлю и черной лакированной кожи и хмурится:

— А вот и ты.

— Я вас не звала.

— Мы всегда без приглашения, — ко мне выходит бывший свекр. — Уже могла бы привыкнуть. Пришли посмотреть, как ты… что ты? — вытирает подошву туфлей о сено, с опаской поглядывая на Облачко и Зефирку.

— Ой и ты хорошо выглядишь, — бывшая свекровь торопливо обувается и подходит к загончику. — Намного лучше, чем в прошлый раз.

— В прошлый раз я была после реанимации.

— Ну-да…

Молчание, только альпачата громко и недовольно фыркают.

— А как… быть с учебой Иры? — неожиданно спрашивает бывший свекр, чтобы заполнить тишину. — Скоро сентябрь… Я не думаю, что деревенская школа…

— Да-да, — суетливо соглашается Елена Дмитриевна, — может, все же в город вернуться?

— Аркаша, конечно, одобрил твой отъезд…

— Тут хорошая школа, — перебиваю я. — Мы приехали не в глухое село.

— Ну-да, — опять вздыхает бывшая свекровь. — Деревня для скучающих городских миллионеров, — хмыкает.

Отмахивается и плюхается на тюк с сеном, а бывший свекр предпринимает новую попытки счистить с подошвы туфли остатки экскрементов.

— Значит, останетесь здесь? — Елена Дмитриевна хмурится.

— Да, — киваю.

Понимаю, что мои бывшие родственники приехали проверить не то, как я живу, а то, как я себя чувствую.

Есть ли во мне еще надрыв.

Есть ли во мне тоска по прошлому.

Надрыва нет. Тоски нет. Потому что я, наконец, осознала то, что нам с Аркашей ничего не изменить.

Любовь осталась, да, но мне мешала жить не она. Мне мешала обида, ревность, злость, но сейчас все это ушло.

Аркаша принял свою жизнь с глупыми ошибками, заблуждением, безумием Ольги и виной, а я принимаю свою жизнь с любовью к нему.

Да, можно любить, но не быть вместе.

— Насть, — бывшая свекровь слабо улыбается, — мы… все были не правы.

Зефирка опять жует мой хвост на затылке. мягко, но решительно отпихиваю ее от себя. Вот же настырная.

Я тяжело встаю, аккуратно стряхиваю соломинки с футболки.

— Я вас великодушно прощаю, — выхожу из загона. — Я уже давно ни на кого из вас не злюсь. Злилась до аварии, а сейчас… — пожимаю плечами, — понимаю. Вы обычные люди.

— Я как мужчина должен был… — бывший свекр мрачно смотрит на меня, — остановить его от развода…

— Какая глупая самонадеянность, — шагаю мимо. — Аркаша никого не слушал и не слышал. Если он что-то решил…

— Теперь он решил быть с этой чокнутой до конца… — сипит бывшая свекровь.

— И это правильно, — я неожиданно резко разворачиваюсь к Елене Дмитриевне и Вячеславу Игоревичу. — Вот это его решение я полностью поддерживаю. Это от меня можно было уйти, потому что… потому что любовь отпускает. Поэтому ею никто не дорожит.

— Да ты ж сама тоже уже замуж не выйдешь! — бывшая свекровь повышает голос. — Будешь тут торчать с альпаками и котами… И это я не про то, что на тебя никто не позарится! Я про то, что… что… — она всхлипывает, — два идиота!

— От любящей и здоровой женщины можно уйти, а от больной и безумной — нет, — медленно проговариваю. — Я никогда не была бременем или обязанностью Аркадия,а Оля — да. Вот и все. Так и должно быть.

— На старости лет, вероятно, сойдетесь, — бывший свекор помогает жене встать на ноги. Смотрит на меня без осуждения и строгости. С принятием. — Когда… уже будет не до «правильно» или «так должно быть».